как ее тревога за Ларису усилилась до такой степени, что она
не могла спать и не умела ни одной строки написать об этом Форовой в
Петербург. Глафира наконец ответила, но ответила вздор, что ей неловко
допрашивать Горданова, и она "об известной особе" ничего наверное не знает,
а полагает, что они расстались навсегда, так как та осталась глуха к
убеждениям совести, которые ей представил Горданов. Эта бесцеремонная
наглость и лицемерие до того возмутили Синтянину, что она в негодовании
разорвала письмо Бодростиной в мелкие клочки и упросила мужа, чтоб он,
пользуясь последними погожими днями и тем, что ему теперь несколько полегче,
съездил отдать визит Бодростину и добился, что они знают о Ларисе.
Иван Демьянович исполнил эту просьбу: он ездил в Рыбацкое, с
непременным намерением разузнать о Ларисе как можно более. Его самого тоже
очень интересовала ее судьба, хотя совсем по другим побуждениям, чем жену,
но и он, однако, вернулся тоже ни с чем, если не считать усилившегося кашля
и крайнего раздражения, в каком он давно не бывал. Все, что он мог сообщить,
заключалось в том, что Бодростина не спиритка, а Тартюф в женской юбке и
должна иметь какие-нибудь гнуснейшие планы; но как Александра Ивановна была
и сама того мнения, то она могла только подивиться вместе с мужем, что этого
никто, кроме их, как будто не видит. Тем не менее дело все-таки не
подвигалось, и Синтянина задумалась. Где же, наконец, эта бедная Лара с ее
молодостью, красотой, испорченною репутацией, капризным характером, малым
умом и большою самонадеянностью? От одних мыслей, которые приходили по этому
поводу в голову молодой, но искушенной в жизни женщины, ее бросало в жар и в
озноб.
После двух суток мучительного раздумья Александра Ивановна наконец
пришла к невероятному решению: она положила подавить в себе все
неприязненные чувства и сама ехать к Бодростиной.
Глава третья
Превыше мира и страстей
Свидание свое с Бодростиной генеральша не откладывала и поехала к ней
на другой же день. Для этого визита ею было выбрано предобеденное время, с
тою целью, чтобы в эти часы застать Глафиру одну, без гостей, и узнать как
можно более в возможно короткое время. Но Александра Ивановна ошиблась:
у Глафиры еще с утра были ее графиня и баронесса, и Синтянина волей и
неволей должна была оставаться в их обществе, чем она, впрочем, и не очень
тяготилась, ибо нашла в этом для себя очень много занимательного. Во-первых,
она не узнала самой Глафиры и была поражена ею. Хотя Синтянина всегда
многого ожидала от разносторонних способностей этой женщины, но тем не менее
она была поражена отчетливостью произведенной Глафирой над собою работы по
выполнению роли и должна была сознаться, что при всех своих волнениях
залюбовалась ею. Ничего прошлого и следа не было в нынешней Глафире.
Синтянина увидала пред собою женщину, чуждую всего земного, недоступную
земным скорбям и радостям, - одним словом, существо превыше мира и страстей.
Какую она себе усвоила бесстрастную, мягкую речь, какие тихие, спокойные
движения, какой у нее установился на все оригинальный взгляд, мистический и
в то же время институтски-мечтательный!.. И все это у нее выходило так
натурально, что хотелось любоваться этою артистическою игрой, на что
генеральша и истратила гораздо больше времени, чем
не могла спать и не умела ни одной строки написать об этом Форовой в
Петербург. Глафира наконец ответила, но ответила вздор, что ей неловко
допрашивать Горданова, и она "об известной особе" ничего наверное не знает,
а полагает, что они расстались навсегда, так как та осталась глуха к
убеждениям совести, которые ей представил Горданов. Эта бесцеремонная
наглость и лицемерие до того возмутили Синтянину, что она в негодовании
разорвала письмо Бодростиной в мелкие клочки и упросила мужа, чтоб он,
пользуясь последними погожими днями и тем, что ему теперь несколько полегче,
съездил отдать визит Бодростину и добился, что они знают о Ларисе.
Иван Демьянович исполнил эту просьбу: он ездил в Рыбацкое, с
непременным намерением разузнать о Ларисе как можно более. Его самого тоже
очень интересовала ее судьба, хотя совсем по другим побуждениям, чем жену,
но и он, однако, вернулся тоже ни с чем, если не считать усилившегося кашля
и крайнего раздражения, в каком он давно не бывал. Все, что он мог сообщить,
заключалось в том, что Бодростина не спиритка, а Тартюф в женской юбке и
должна иметь какие-нибудь гнуснейшие планы; но как Александра Ивановна была
и сама того мнения, то она могла только подивиться вместе с мужем, что этого
никто, кроме их, как будто не видит. Тем не менее дело все-таки не
подвигалось, и Синтянина задумалась. Где же, наконец, эта бедная Лара с ее
молодостью, красотой, испорченною репутацией, капризным характером, малым
умом и большою самонадеянностью? От одних мыслей, которые приходили по этому
поводу в голову молодой, но искушенной в жизни женщины, ее бросало в жар и в
озноб.
После двух суток мучительного раздумья Александра Ивановна наконец
пришла к невероятному решению: она положила подавить в себе все
неприязненные чувства и сама ехать к Бодростиной.
Глава третья
Превыше мира и страстей
Свидание свое с Бодростиной генеральша не откладывала и поехала к ней
на другой же день. Для этого визита ею было выбрано предобеденное время, с
тою целью, чтобы в эти часы застать Глафиру одну, без гостей, и узнать как
можно более в возможно короткое время. Но Александра Ивановна ошиблась:
у Глафиры еще с утра были ее графиня и баронесса, и Синтянина волей и
неволей должна была оставаться в их обществе, чем она, впрочем, и не очень
тяготилась, ибо нашла в этом для себя очень много занимательного. Во-первых,
она не узнала самой Глафиры и была поражена ею. Хотя Синтянина всегда
многого ожидала от разносторонних способностей этой женщины, но тем не менее
она была поражена отчетливостью произведенной Глафирой над собою работы по
выполнению роли и должна была сознаться, что при всех своих волнениях
залюбовалась ею. Ничего прошлого и следа не было в нынешней Глафире.
Синтянина увидала пред собою женщину, чуждую всего земного, недоступную
земным скорбям и радостям, - одним словом, существо превыше мира и страстей.
Какую она себе усвоила бесстрастную, мягкую речь, какие тихие, спокойные
движения, какой у нее установился на все оригинальный взгляд, мистический и
в то же время институтски-мечтательный!.. И все это у нее выходило так
натурально, что хотелось любоваться этою артистическою игрой, на что
генеральша и истратила гораздо больше времени, чем