следовало. Она со
вниманием слушала очень долгий разговор, который шел у этих дам о самых
возвышенных предметах, об абсолютном состоянии духа, о средствах примирения
неладов между нравственной и физической природой человека, о тайных
стремлениях души и т. п.
Графиня и баронесса обедали у Бодростиной, и потому у Синтяниной была
отнята всякая надежда пересидеть их, и она должна была прямо просить Глафиру
Васильевну о минуте разговора наедине, в чем та ей, разумеется, и не
отказала. Они взошли в маленький, полутемный будуар, и Синтянина прямо
сказала, что она находится в величайшей тревоге по случаю дошедших до нее
известий о Ларисе и во что бы то ни стало хочет добиться, где эта бедняжка и
в каком положении?
Глафира была так умна, что, очутясь наедине с Синтяниной, сейчас же
сбавила с себя значительную долю духовной строгости и заговорила о Ларисе с
величайшим участием, не упустив, однако, сказать, что Лара "очень милое, но,
по ее мнению, совершенно погибшее создание, которое, сделавши ложный шаг, не
находит в себе сил остановиться и выйти на другую дорогу". Укорять или
порицать людей за нежелание перемениться и исправиться стало любимою темой
Глафиры с тех пор, как она сама решилась считать себя и изменившеюся, и
исправившеюся, благо ей это было так легко и так доступно.
Но приговор о неисправимости Лары показался Синтяниной обидным, и она
ответила своей собеседнице, что нравственные переломы требуют времени, и к
тому же на свете есть такие ложные шаги, от которых поворот назад иногда
только увеличивает фальшь положения. Бодростина увидела здесь шпильку, и
между двумя дамами началась легкая перепалка. Глафира сказала, что она не
узнает Синтянину в этих словах и никогда бы не ожидала от нее таких
суждений.
- А я между тем была всегда точно такая и всегда думала так, как говорю
в эту минуту, - спокойно отвечала Синтянина.
Бодростина, желая запутать свою собеседницу, заметила, что она думает
таким образом, конечно, потому, что не знает, как тяжело женщине переносить
фальшивое положение.
- Это правда, - отвечала Синтянина, - я, слава Богу, не имела в моей
жизни такого опыта, но... я кое-что видела и знаю, что обо всем этом всякой
женщине надо думать прежде, чем с нею что-нибудь случится.
- А если бы с вами что-нибудь такое случилось прежде, чем вы получили
опыт и стали так рассуждать? Неужто вы не спешили бы, по крайней мере, хоть
поправить вашу ошибку?
- Если бы... Я вам скажу откровенно: я не могу думать, чтоб это
сталось, потому что я... стара и трусиха; но если бы со мною случилось такое
несчастие, то, смею вас уверить, я не захотела бы искать спасения в повороте
назад. Это проводится в иных романах, но и там это в честных людях
производит отвращение и от героинь, и от автора, и в жизни... не дай Бог мне
видеть женщины, которую, как Катя Форова говорила: "повозят, повозят, назад
привезут".
- Другими словами: вы оправдываете упорство Ларисы оставаться в связи с
Гордановым?
- Я одобряю, что она предпочитает муки страдания малодушному
возвращению. Пусть муж Лары простит ее и позовет к себе, - это их дело; но
самой ей возвращаться после того, что было... это невозможно без потеря
последнего к себе и к нему уважения. Притом же она еще, может быть, любит
Горданова.
Бодростина покачала головой и томно проговорила
вниманием слушала очень долгий разговор, который шел у этих дам о самых
возвышенных предметах, об абсолютном состоянии духа, о средствах примирения
неладов между нравственной и физической природой человека, о тайных
стремлениях души и т. п.
Графиня и баронесса обедали у Бодростиной, и потому у Синтяниной была
отнята всякая надежда пересидеть их, и она должна была прямо просить Глафиру
Васильевну о минуте разговора наедине, в чем та ей, разумеется, и не
отказала. Они взошли в маленький, полутемный будуар, и Синтянина прямо
сказала, что она находится в величайшей тревоге по случаю дошедших до нее
известий о Ларисе и во что бы то ни стало хочет добиться, где эта бедняжка и
в каком положении?
Глафира была так умна, что, очутясь наедине с Синтяниной, сейчас же
сбавила с себя значительную долю духовной строгости и заговорила о Ларисе с
величайшим участием, не упустив, однако, сказать, что Лара "очень милое, но,
по ее мнению, совершенно погибшее создание, которое, сделавши ложный шаг, не
находит в себе сил остановиться и выйти на другую дорогу". Укорять или
порицать людей за нежелание перемениться и исправиться стало любимою темой
Глафиры с тех пор, как она сама решилась считать себя и изменившеюся, и
исправившеюся, благо ей это было так легко и так доступно.
Но приговор о неисправимости Лары показался Синтяниной обидным, и она
ответила своей собеседнице, что нравственные переломы требуют времени, и к
тому же на свете есть такие ложные шаги, от которых поворот назад иногда
только увеличивает фальшь положения. Бодростина увидела здесь шпильку, и
между двумя дамами началась легкая перепалка. Глафира сказала, что она не
узнает Синтянину в этих словах и никогда бы не ожидала от нее таких
суждений.
- А я между тем была всегда точно такая и всегда думала так, как говорю
в эту минуту, - спокойно отвечала Синтянина.
Бодростина, желая запутать свою собеседницу, заметила, что она думает
таким образом, конечно, потому, что не знает, как тяжело женщине переносить
фальшивое положение.
- Это правда, - отвечала Синтянина, - я, слава Богу, не имела в моей
жизни такого опыта, но... я кое-что видела и знаю, что обо всем этом всякой
женщине надо думать прежде, чем с нею что-нибудь случится.
- А если бы с вами что-нибудь такое случилось прежде, чем вы получили
опыт и стали так рассуждать? Неужто вы не спешили бы, по крайней мере, хоть
поправить вашу ошибку?
- Если бы... Я вам скажу откровенно: я не могу думать, чтоб это
сталось, потому что я... стара и трусиха; но если бы со мною случилось такое
несчастие, то, смею вас уверить, я не захотела бы искать спасения в повороте
назад. Это проводится в иных романах, но и там это в честных людях
производит отвращение и от героинь, и от автора, и в жизни... не дай Бог мне
видеть женщины, которую, как Катя Форова говорила: "повозят, повозят, назад
привезут".
- Другими словами: вы оправдываете упорство Ларисы оставаться в связи с
Гордановым?
- Я одобряю, что она предпочитает муки страдания малодушному
возвращению. Пусть муж Лары простит ее и позовет к себе, - это их дело; но
самой ей возвращаться после того, что было... это невозможно без потеря
последнего к себе и к нему уважения. Притом же она еще, может быть, любит
Горданова.
Бодростина покачала головой и томно проговорила