ь и
заставила отречься от самого себя и со скрежетом зубовным оторвать от себя
то, что было мило. Короче, она одним своим письмом обратила его на путь
истинный. Да-с, полагаю, что и всякий должен признать здесь силу.
Эффект, произведенный этою новостью, был чрезвычайный: генерал, жена
его, майор и отец Евангел безмолвствовали и ждали пояснения с очевидным
страхом. Бодростин им рассказывал, что обращенный на правую стезю Горданов
возгнушался своего безнравственного поведения и в порыве покаяния оставил
бедную Лару, сам упрашивая ее вернуться к ее законным обязанностям.
Повествователь остановился, слушатели безмолвствовали.
Бодростин продолжал. Он рассказал, что Лара versa des larmes ameres
{Горько плакала (фр.).}, однако же оказалась упорною, и Горданов был
вынужден оставить ее за границей, а сам возвратился на днях один в свою
деревушку, где и живет затворником, оплакивая свои заблуждения и ошибки.
Когда Бодростин кончил, присутствовавшие продолжали хранить молчание.
Это показалось Михаилу Андреевичу так неловко, что, ни к кому
исключительно не относясь, спросил:
- Что же вы, господа, на все это скажете?
Но он не скоро дождался ответа, и то, как слушатели отозвались на его
вопрос, не могло показаться ему удовлетворительным. Майор Форов, первый из
выслушавших эту повесть гордановского обращения, встал с места и,
презрительно плюнув, отошел к окну. Бодростин повторил ему свой вопрос, но
подучил в ответ одно коротенькое: "наплевать". Потом, сожалительно закачав
головой, поднялся и молча направился в сторону Евангел. Бодростин и его
спросил, но священник лишь развел руками и сказал:
- Это по-нашему называется: укравши Часовник, "услыши Господи правду
мою" воспевать. Этак не идет-с.
Бодростин перевел вопрошающий взгляд на генерала, но тот сейчас же
встал и, закурив трубку, проговорил:
- Тут всего интереснее только то: зачем все это делается с такой
помпой?
- Какая же помпа, mon cher Иван Демьяныч? В чем тут помпа? Я не его
партизан, но... il faut avoir un peu d indulgence pour lui {Нужно быть
немного снисходительным к нему (фр.).}.
Но на это слово из-за стола быстро встала Синтянина и, вся негодующая,
твердо произнесла:
- Нет никакого снисхождения человеку, который имел дух так поступить с
женщиной.
- Сжечь его? - пошутил Бодростин. - А? сжечь? Аутодафе, с раздуваньем
дамскими опахалами?
Но шутка вышла не у места: блуждавшая по лицу Синтяниной тень смущения
исчезла, и Александра Ивановна, уставив свой прямой взгляде лицо Бодростина,
проговорила:
- Я удивляюсь вам, Михаил Андреевич, как вы, несомненно образованный
человек, находите удобным говорить в таком тоне при женщине о другой женщине
и еще вдобавок о моей знакомой, более... о моем друге... да, прошу вас
знать, что я считаю бедную "Пару моим другом, и если вы будете иметь случай,
то прошу вас не отказать мне в одолжении, где только будет удобно говорить,
что Лара мой самый близкий, самый искренний друг, что я ее люблю нежнейшим
образом и сострадаю всею душой ее положению. Я как нельзя более сочувствую
ее упрямству и... употреблю все мои усилия быть ей полезною.
Несмотря на большой светский навык, Бодростин плохо отшутился и уехал
крайне недовольный тем, что он в этом визите вышел как бы неловким
подсыльным вестовщиком, в каков
заставила отречься от самого себя и со скрежетом зубовным оторвать от себя
то, что было мило. Короче, она одним своим письмом обратила его на путь
истинный. Да-с, полагаю, что и всякий должен признать здесь силу.
Эффект, произведенный этою новостью, был чрезвычайный: генерал, жена
его, майор и отец Евангел безмолвствовали и ждали пояснения с очевидным
страхом. Бодростин им рассказывал, что обращенный на правую стезю Горданов
возгнушался своего безнравственного поведения и в порыве покаяния оставил
бедную Лару, сам упрашивая ее вернуться к ее законным обязанностям.
Повествователь остановился, слушатели безмолвствовали.
Бодростин продолжал. Он рассказал, что Лара versa des larmes ameres
{Горько плакала (фр.).}, однако же оказалась упорною, и Горданов был
вынужден оставить ее за границей, а сам возвратился на днях один в свою
деревушку, где и живет затворником, оплакивая свои заблуждения и ошибки.
Когда Бодростин кончил, присутствовавшие продолжали хранить молчание.
Это показалось Михаилу Андреевичу так неловко, что, ни к кому
исключительно не относясь, спросил:
- Что же вы, господа, на все это скажете?
Но он не скоро дождался ответа, и то, как слушатели отозвались на его
вопрос, не могло показаться ему удовлетворительным. Майор Форов, первый из
выслушавших эту повесть гордановского обращения, встал с места и,
презрительно плюнув, отошел к окну. Бодростин повторил ему свой вопрос, но
подучил в ответ одно коротенькое: "наплевать". Потом, сожалительно закачав
головой, поднялся и молча направился в сторону Евангел. Бодростин и его
спросил, но священник лишь развел руками и сказал:
- Это по-нашему называется: укравши Часовник, "услыши Господи правду
мою" воспевать. Этак не идет-с.
Бодростин перевел вопрошающий взгляд на генерала, но тот сейчас же
встал и, закурив трубку, проговорил:
- Тут всего интереснее только то: зачем все это делается с такой
помпой?
- Какая же помпа, mon cher Иван Демьяныч? В чем тут помпа? Я не его
партизан, но... il faut avoir un peu d indulgence pour lui {Нужно быть
немного снисходительным к нему (фр.).}.
Но на это слово из-за стола быстро встала Синтянина и, вся негодующая,
твердо произнесла:
- Нет никакого снисхождения человеку, который имел дух так поступить с
женщиной.
- Сжечь его? - пошутил Бодростин. - А? сжечь? Аутодафе, с раздуваньем
дамскими опахалами?
Но шутка вышла не у места: блуждавшая по лицу Синтяниной тень смущения
исчезла, и Александра Ивановна, уставив свой прямой взгляде лицо Бодростина,
проговорила:
- Я удивляюсь вам, Михаил Андреевич, как вы, несомненно образованный
человек, находите удобным говорить в таком тоне при женщине о другой женщине
и еще вдобавок о моей знакомой, более... о моем друге... да, прошу вас
знать, что я считаю бедную "Пару моим другом, и если вы будете иметь случай,
то прошу вас не отказать мне в одолжении, где только будет удобно говорить,
что Лара мой самый близкий, самый искренний друг, что я ее люблю нежнейшим
образом и сострадаю всею душой ее положению. Я как нельзя более сочувствую
ее упрямству и... употреблю все мои усилия быть ей полезною.
Несмотря на большой светский навык, Бодростин плохо отшутился и уехал
крайне недовольный тем, что он в этом визите вышел как бы неловким
подсыльным вестовщиком, в каков