ся могучим силам спиритского учения, сделавшего Глафиру столь
образцовонравственною, что равной ей теперь как бы и не было на свете.
Правда, он, по старой привычке, позволял себе слегка подтрунивать над ее
"общениями" с духами, которые после ее знакомства с Алланом Кардеком избрали
ее своим органом для передачи смертным их бессмертных откровений, но при
всем том видел несомненное чудо в происшедшем в Глафире нравственном
перевороте и слегка кичился ее новыми знакомствами в светском круге,
которого он прежде убегал, но который все-таки был ему более по кости и по
нраву, чем тот, откуда он восхитил себе жену, пленясь ее красотой и
особенным, в то время довольно любопытным, жанром.
Киченье Бодростина слегка задело плебейские черты характера Синтянина,
и он ядовито заметил, что ни в чем произошедшем с Глафирой чуда не видит и
ничему не удивляется, ибо Глафире Васильевне прошли годы искать в жизни
только одних удовольствий, а названным Бодростиным почтенным
дамам-аристократкам вообще нечего делать и они от скуки рады пристать ко
всему, что с виду нравственно и дает какую-нибудь возможность докукой морали
заглушить голос совести, тревожимый старыми грехами.
Старики поспорили, и генерал, задетый за живое значением, какое
Бодростин придавал дамам светского круга, а может быть, и еще чем-нибудь
иным, так расходился, что удивил свою жену, объявясь вдруг таким яростным
врагом завезенного Бодростиной спиритизма, каким он не был даже по отношению
к нигилизму, привезенному некогда Висленевым. Синтянин удивил жену еще и
тем, что он в споре с Бодростиным обнаружил начитанность, которую приобрел,
проведя год своей болезни за чтением духовных книг, и помощию которой забил
вольтерьянца в угол, откуда тот освободился лишь, представив самое веское,
по его мнению, доказательство благого влияния своей жены на "растленные души
погибающих людей".
- Вы ведь, например, конечно, знаете Горданова, - сказал Бодростин, - и
знаете его ум и находчивость?
- Да-с, имею-с это-с удовольствие-с, - отвечал генерал со своими "с",
что выражало уже высокую степень раздражения.
- Да, я знаю, что вы его знаете, и даже знаю, что вы его не любите, -
продолжал Бодростин, - и я его сам немножко не люблю, но и немножко люблю. Я
не люблю его нравственности, но люблю его за неутомимую энергию и за
смелость и реальность; такие люди нам нужны; но я, конечно, не одобряю всех
его нравственных качеств и поступков, особенно против Подозерова... Его
жена... ну да... что делать: кто Богу не грешен, царю не виноват; но пусть
уж, что стряслось, то пусть бы и было. Поволочился и довольно. Имел успех,
ну и оставь ее; но сбить молоденькую бабочку совсем с толку, рассорить ее и
заставить расстаться с мужем, подвергнуть ее всем тягостям фальшивого
положения в обществе, где она имела свое место, - я этого не одобряю...
- Горданов-с закоренелый-с негодяй-с, - отвечал, засверкав своими белы-
ми глазами, генерал Синтянин.
- И против этого я, пожалуй, не возражаю: он немножко уж слишком
реальная натура.
- Я бы его расстрелял, а потом бы-с повесил-с, а потом бы...
- Что же бы потом еще сделали? Расстреляли или повесили, уж и конец,
более уже ничего не сделаете, а вот моя Глафира его гораздо злее расказнила:
она совершила над ним нравственную казнь, вывернула пред ним его совест
образцовонравственною, что равной ей теперь как бы и не было на свете.
Правда, он, по старой привычке, позволял себе слегка подтрунивать над ее
"общениями" с духами, которые после ее знакомства с Алланом Кардеком избрали
ее своим органом для передачи смертным их бессмертных откровений, но при
всем том видел несомненное чудо в происшедшем в Глафире нравственном
перевороте и слегка кичился ее новыми знакомствами в светском круге,
которого он прежде убегал, но который все-таки был ему более по кости и по
нраву, чем тот, откуда он восхитил себе жену, пленясь ее красотой и
особенным, в то время довольно любопытным, жанром.
Киченье Бодростина слегка задело плебейские черты характера Синтянина,
и он ядовито заметил, что ни в чем произошедшем с Глафирой чуда не видит и
ничему не удивляется, ибо Глафире Васильевне прошли годы искать в жизни
только одних удовольствий, а названным Бодростиным почтенным
дамам-аристократкам вообще нечего делать и они от скуки рады пристать ко
всему, что с виду нравственно и дает какую-нибудь возможность докукой морали
заглушить голос совести, тревожимый старыми грехами.
Старики поспорили, и генерал, задетый за живое значением, какое
Бодростин придавал дамам светского круга, а может быть, и еще чем-нибудь
иным, так расходился, что удивил свою жену, объявясь вдруг таким яростным
врагом завезенного Бодростиной спиритизма, каким он не был даже по отношению
к нигилизму, привезенному некогда Висленевым. Синтянин удивил жену еще и
тем, что он в споре с Бодростиным обнаружил начитанность, которую приобрел,
проведя год своей болезни за чтением духовных книг, и помощию которой забил
вольтерьянца в угол, откуда тот освободился лишь, представив самое веское,
по его мнению, доказательство благого влияния своей жены на "растленные души
погибающих людей".
- Вы ведь, например, конечно, знаете Горданова, - сказал Бодростин, - и
знаете его ум и находчивость?
- Да-с, имею-с это-с удовольствие-с, - отвечал генерал со своими "с",
что выражало уже высокую степень раздражения.
- Да, я знаю, что вы его знаете, и даже знаю, что вы его не любите, -
продолжал Бодростин, - и я его сам немножко не люблю, но и немножко люблю. Я
не люблю его нравственности, но люблю его за неутомимую энергию и за
смелость и реальность; такие люди нам нужны; но я, конечно, не одобряю всех
его нравственных качеств и поступков, особенно против Подозерова... Его
жена... ну да... что делать: кто Богу не грешен, царю не виноват; но пусть
уж, что стряслось, то пусть бы и было. Поволочился и довольно. Имел успех,
ну и оставь ее; но сбить молоденькую бабочку совсем с толку, рассорить ее и
заставить расстаться с мужем, подвергнуть ее всем тягостям фальшивого
положения в обществе, где она имела свое место, - я этого не одобряю...
- Горданов-с закоренелый-с негодяй-с, - отвечал, засверкав своими белы-
ми глазами, генерал Синтянин.
- И против этого я, пожалуй, не возражаю: он немножко уж слишком
реальная натура.
- Я бы его расстрелял, а потом бы-с повесил-с, а потом бы...
- Что же бы потом еще сделали? Расстреляли или повесили, уж и конец,
более уже ничего не сделаете, а вот моя Глафира его гораздо злее расказнила:
она совершила над ним нравственную казнь, вывернула пред ним его совест