- Едем, едем сейчас, без всяких разговоров, или я не пожалею себя и
накажу твое упрямство!
- О, делайте что хотите! Я знаю все, на что вы способны; я знаю, кто вы
и что вы хотите делать. Я от вас не скрою: я вас любила, и вас одних, одних
на целом свете; вам я была бы преданною, покорною женой, и я преступница,
я вышла за вас здесь замуж от живого мужа; я надеялась, что вы сдержите
ваши обещания, что вы будете здесь работать и... я перенесла бы от вас все.
Но когда вы снова поворачиваете меня туда, где совершился мой позор, где я
не могу ни в чьих глазах иметь другого имени, как вашей любовницы, и должна
буду оставаться в этом звании, когда вы вздумаете жениться...
- Это возможно; но вы знаете, что этого никогда не будет?
- О, теперь я понимаю, зачем вы были страстны и не хотели дожидаться
моего развода с мужем, а обвенчали меня с собою.
- Я всегда тебе говорил, что у нас развестись нельзя, а жениться на
двух можно: я так сделал, и если мне еще раз вздумается жениться, то мы
будем только квиты: у тебя два мужа, а у меня будет две жены, и ты должна
знать и молчать об этом или идти в Сибирь. Вот тебе все начистоту: едешь ты
теперь или не едешь?
- Я лучше умру здесь.
- Пожалуй, я упрашивать не люблю, да мне и некогда: ты и сама приедешь.
И он спокойно поворотился, кивнул ей и уехал.
Ему действительно было некогда: одна часть его программы была исполнена
удачно: он владел прелестнейшею женщиной и уверен был в нерасторжимости
своего права над нею. Оставалась другая часть, самая важная: сочинить бунт
среди невозмутимой тишины святого своим терпением края; сбыть в этот бунт
Бодростина, завладеть его состоянием и потом одним смелым секретом взять та-
кой куш, пред которым должны разинуть от удивления рты великие прожектеры.
Селадонничать было некогда, и чуть только восторги насыщенной страсти
немножко охладели, в Горданове закипела жажда довершить свои предприятия,
распустив все препятствия как плетенку, вытягиваемую в одну нитку. Овладев
Ларой, он не мог упустить из виду и Глафиру, так как она была альфа и омега,
начало и конец всего дела.
Горданов несся в Россию, как дерзкий коршун на недоеденную падаль, и
немножко боялся только одного: не подсел ли там кто-нибудь еще похищнее.
* ЧАСТЬ ШЕСТАЯ *
ЧЕРЕЗ КРАЙ
Глава первая
Вести о Горданове
Была вторая половина октября. Поля, запорошенные пушистым снежком,
скрипели после долгой растопки и глядели весело.
Из окон маленького домика синтянинского хутора было видно все
пространство, отделяющее хутор от бодростинской усадьбы. Вечером, в один из
сухих и погожих дней, обитатели хуторка были осчастливлены посещением,
которое их очень удивило: к ним приехал старик Бодростин.
Михаил Андреевич вздумал навестить старого генерала в его несчастии,
каковым имел основание считать его внезапную и непрошеную отставку, но
Бодростин сам показался и хозяевам, и бывшему у них на этот раз Форову
гораздо несчастнее генерала. Бедным, запоздавшим на свете русским
вольтерьянцем, очевидно, совсем овладела шарлатанская клика его жены, и
Бодростин плясал под ее дудку: он более получаса читал пред Синтяниной
похвальное слово Глафире Васильевне, расточал всякие похвалы ее уму и
сердцу; укорял себя за несправедливости к ней в прошедшем и благоговейно
изумлял
накажу твое упрямство!
- О, делайте что хотите! Я знаю все, на что вы способны; я знаю, кто вы
и что вы хотите делать. Я от вас не скрою: я вас любила, и вас одних, одних
на целом свете; вам я была бы преданною, покорною женой, и я преступница,
я вышла за вас здесь замуж от живого мужа; я надеялась, что вы сдержите
ваши обещания, что вы будете здесь работать и... я перенесла бы от вас все.
Но когда вы снова поворачиваете меня туда, где совершился мой позор, где я
не могу ни в чьих глазах иметь другого имени, как вашей любовницы, и должна
буду оставаться в этом звании, когда вы вздумаете жениться...
- Это возможно; но вы знаете, что этого никогда не будет?
- О, теперь я понимаю, зачем вы были страстны и не хотели дожидаться
моего развода с мужем, а обвенчали меня с собою.
- Я всегда тебе говорил, что у нас развестись нельзя, а жениться на
двух можно: я так сделал, и если мне еще раз вздумается жениться, то мы
будем только квиты: у тебя два мужа, а у меня будет две жены, и ты должна
знать и молчать об этом или идти в Сибирь. Вот тебе все начистоту: едешь ты
теперь или не едешь?
- Я лучше умру здесь.
- Пожалуй, я упрашивать не люблю, да мне и некогда: ты и сама приедешь.
И он спокойно поворотился, кивнул ей и уехал.
Ему действительно было некогда: одна часть его программы была исполнена
удачно: он владел прелестнейшею женщиной и уверен был в нерасторжимости
своего права над нею. Оставалась другая часть, самая важная: сочинить бунт
среди невозмутимой тишины святого своим терпением края; сбыть в этот бунт
Бодростина, завладеть его состоянием и потом одним смелым секретом взять та-
кой куш, пред которым должны разинуть от удивления рты великие прожектеры.
Селадонничать было некогда, и чуть только восторги насыщенной страсти
немножко охладели, в Горданове закипела жажда довершить свои предприятия,
распустив все препятствия как плетенку, вытягиваемую в одну нитку. Овладев
Ларой, он не мог упустить из виду и Глафиру, так как она была альфа и омега,
начало и конец всего дела.
Горданов несся в Россию, как дерзкий коршун на недоеденную падаль, и
немножко боялся только одного: не подсел ли там кто-нибудь еще похищнее.
* ЧАСТЬ ШЕСТАЯ *
ЧЕРЕЗ КРАЙ
Глава первая
Вести о Горданове
Была вторая половина октября. Поля, запорошенные пушистым снежком,
скрипели после долгой растопки и глядели весело.
Из окон маленького домика синтянинского хутора было видно все
пространство, отделяющее хутор от бодростинской усадьбы. Вечером, в один из
сухих и погожих дней, обитатели хуторка были осчастливлены посещением,
которое их очень удивило: к ним приехал старик Бодростин.
Михаил Андреевич вздумал навестить старого генерала в его несчастии,
каковым имел основание считать его внезапную и непрошеную отставку, но
Бодростин сам показался и хозяевам, и бывшему у них на этот раз Форову
гораздо несчастнее генерала. Бедным, запоздавшим на свете русским
вольтерьянцем, очевидно, совсем овладела шарлатанская клика его жены, и
Бодростин плясал под ее дудку: он более получаса читал пред Синтяниной
похвальное слово Глафире Васильевне, расточал всякие похвалы ее уму и
сердцу; укорял себя за несправедливости к ней в прошедшем и благоговейно
изумлял