кота, нагнанного
Бодростиным на его невиданную и неслыханную консервную фабрику? Жозеф
положил агитировать в этом смысле и, припоминая поучение Горданова не
пренебрегать ничем, начал свою агитацию, внушая встречному и поперечному из
крестьян злые намеки, с надеждой, что авось что-нибудь из этого да
разыграется.
Александра Ивановна Синтянина едва только через несколько дней после
происшествия узнала об исчезновении Ларисы и Форовой, и то весть об этом
Пришла на хутор чрез отца Евангела, который, долго не видя майора, ходил
осведомляться о нем, но его не видал, а только узнал о том, что все
разъехались, и что сам майор как ушел провожать жену, с той поры еще не
бывал назад.
Где он мог быть? Куда он делся в то время, когда он один мог сообщить
интереснейшие сведения?
Это чрезвычайно занимало и священника, и генеральшу, но ответа на это
ниоткуда не слышалось.
Наконец, в один прекрасный день майор явился, как с неба, к Синтяниной
в прямо начал со слов:
- Жена вам кланяется!
- Боже, что это такое: где Катя? Что с нею?
- Я получил от нее письмо, - отвечал майор, вручая ей листочек, на
котором Катерина Астафьевна извещала, что она, доехав до Москвы, искала
здесь Ларису совершенно понапрасну и потом отправилась в Петербург, где
надеялась отыскать племянницу, но тоже опять ошиблась. Ни ее, ни Горданова
нет и следа. - Я же, - добавляла майорша, - вчера вспомнила, что я уже
неделю не обедала, и присела в Гостином дворе у саечника поесть теплого
супцу и горько заплакала, вспомнив, что все деньги протратила даром и мне не
на что вернуться, а между тем ты, мой бедный Форушка, сидишь без гроша и без
хлеба.
- Как же это, Филетер Иванович, почему не обратились вы к нам? -
Остановилась генеральша.
- Читайте, читайте далее.
Синтянина далее вычитала, что здесь под навесами Гостиного двора
плачущая Катерина Астафьевна неожиданно увидала Подозерова и была им
утешена, как будто ангелом, и поселилась у него вместе с ним на одной
квартире, открыла ему все и старается его утешить и разыскать Ларису.
- Аминь, - решил Форов, и на вопрос генеральши: что будет дальше?
отвечал, что он ничего не знает.
Генерал слегка осудил майоршу за привязанность к Ларе, но Форов
заступился за жену и сказал:
- Что ж вас тут удивляет? она ее любит, а коли любит, и толковать
нечего.
- Это вы-с виноваты, - шутил генерал, - вы должны были внушать, что
недостойное уважение любить не следует.
- Ну да, как раз! Тогда я прежде всего должен бы внушать ей, чтоб она
первого меня не любила.
- Разве вы себя не уважаете?
- А вы себя уважаете!
- Конечно, уважаю.
- Ну, а я себя нисколько.
- Вот как!
- Да разумеется-с! Да и за что же мне себя уважать, когда я дожил до
старости и не сделал ничего достойного моих знаний, побуждений и
способностей, а только слонялся, да разговоры разговаривал? Прощайте-с.
- Куда же вы? оставайтесь, поговорим, - упрашивали его Синтянины, но
Филетер Иванович наотрез отказался и отвечал, что он столько в свою жизнь
наговорил, что как вспомнит все выговоренное и что из этого всего могло лечь
на юные души, то ему противно всякое место, где нужно говорить.
- Прощайте, - добавил он, - я люблю осенние дни и мне теперь приятно и
хочется поговеть и пои
Бодростиным на его невиданную и неслыханную консервную фабрику? Жозеф
положил агитировать в этом смысле и, припоминая поучение Горданова не
пренебрегать ничем, начал свою агитацию, внушая встречному и поперечному из
крестьян злые намеки, с надеждой, что авось что-нибудь из этого да
разыграется.
Александра Ивановна Синтянина едва только через несколько дней после
происшествия узнала об исчезновении Ларисы и Форовой, и то весть об этом
Пришла на хутор чрез отца Евангела, который, долго не видя майора, ходил
осведомляться о нем, но его не видал, а только узнал о том, что все
разъехались, и что сам майор как ушел провожать жену, с той поры еще не
бывал назад.
Где он мог быть? Куда он делся в то время, когда он один мог сообщить
интереснейшие сведения?
Это чрезвычайно занимало и священника, и генеральшу, но ответа на это
ниоткуда не слышалось.
Наконец, в один прекрасный день майор явился, как с неба, к Синтяниной
в прямо начал со слов:
- Жена вам кланяется!
- Боже, что это такое: где Катя? Что с нею?
- Я получил от нее письмо, - отвечал майор, вручая ей листочек, на
котором Катерина Астафьевна извещала, что она, доехав до Москвы, искала
здесь Ларису совершенно понапрасну и потом отправилась в Петербург, где
надеялась отыскать племянницу, но тоже опять ошиблась. Ни ее, ни Горданова
нет и следа. - Я же, - добавляла майорша, - вчера вспомнила, что я уже
неделю не обедала, и присела в Гостином дворе у саечника поесть теплого
супцу и горько заплакала, вспомнив, что все деньги протратила даром и мне не
на что вернуться, а между тем ты, мой бедный Форушка, сидишь без гроша и без
хлеба.
- Как же это, Филетер Иванович, почему не обратились вы к нам? -
Остановилась генеральша.
- Читайте, читайте далее.
Синтянина далее вычитала, что здесь под навесами Гостиного двора
плачущая Катерина Астафьевна неожиданно увидала Подозерова и была им
утешена, как будто ангелом, и поселилась у него вместе с ним на одной
квартире, открыла ему все и старается его утешить и разыскать Ларису.
- Аминь, - решил Форов, и на вопрос генеральши: что будет дальше?
отвечал, что он ничего не знает.
Генерал слегка осудил майоршу за привязанность к Ларе, но Форов
заступился за жену и сказал:
- Что ж вас тут удивляет? она ее любит, а коли любит, и толковать
нечего.
- Это вы-с виноваты, - шутил генерал, - вы должны были внушать, что
недостойное уважение любить не следует.
- Ну да, как раз! Тогда я прежде всего должен бы внушать ей, чтоб она
первого меня не любила.
- Разве вы себя не уважаете?
- А вы себя уважаете!
- Конечно, уважаю.
- Ну, а я себя нисколько.
- Вот как!
- Да разумеется-с! Да и за что же мне себя уважать, когда я дожил до
старости и не сделал ничего достойного моих знаний, побуждений и
способностей, а только слонялся, да разговоры разговаривал? Прощайте-с.
- Куда же вы? оставайтесь, поговорим, - упрашивали его Синтянины, но
Филетер Иванович наотрез отказался и отвечал, что он столько в свою жизнь
наговорил, что как вспомнит все выговоренное и что из этого всего могло лечь
на юные души, то ему противно всякое место, где нужно говорить.
- Прощайте, - добавил он, - я люблю осенние дни и мне теперь приятно и
хочется поговеть и пои