ет мне, билет! - шипела она, колотя рукой в закрытую форточку
кассирской будки, но форточка не отпиралась, а между тем на платформе
прозвенел третий звонок.
Отчаянная Форова с воплем бросилась назад к поезду, но пред нею уже
только мелькнул красный флаг заднего вагона, и в воздухе звучало баф-тум,
баф-тум...
Но наконец затихло и это.
Катерина Астафьевна швырнула на пол чепец и зарыдала, вопя:
- Лара! дитя мое! моя девочка! что ты наделала? Куда тебя повез этот
злодей?
Но прошли первые истерические порывы, и Катерина Астафьевна, встав на
ноги, подошла, шатаясь, к кассе, с вопросом: когда она может ехать? Ей
отвечали: что следующий поезд пойдет завтра.
- Завтра!.. Это ужасно. А как же, я видела, там сейчас собирают опять
какие-то вагоны... Я видела.
- Да; это через час пойдет товарный поезд, - отвечал ей кассир, - но, -
добавил он, - на этих поездах пассажиров не возят.
- Батюшка, как-нибудь! - умоляла майорша, но требование ее не могло
быть удовлетворено: ей рассказали, что при товарных поездах люди только
принимаются со скотом.
- Как со скотом? Расскажите же мне толком: как это со скотом? Я поеду
со скотом.
- Если у вас будет лошадь или корова, или другая скотина, вы можете ОС
провожать,
Катерина Астафьевна подхватила чепец, исчезла, и менее чем через час
снова явилась на станцию с узелочком в сопровождении майора, который держал
под рукой визжавшего поросенка,
- Стой здесь, - сказал Форов жене, - а я пойду сдам этого
путешественника и запишу при нем тебя.
И через десять минут Катерина Астафьевна уже мчалась по тому самому
направлению, по которому час тому назад унеслась Лариса. На дворе уже была
ночь, звезды сияли во все небо, ветер несся быстрою струей вокруг открытой
платформы и прохлаждал горячечный жар майорши, которая сидела на полу между
ящиками и бочками, в коленях у нее помещался поросенок и она кормила его
булочкой, доставая ее из своего узелочка одною рукой, меж тем как другою
ударяла себя в грудь и то порицала себя за гордыню, что сердилась на "Пару и
не видалась с нею последнее время и тем дала усилиться Жозефу и проклятому
Гордашке, то, подняв глаза к звездному небу, шептала вслух восторженные
молитвы. Она не замечала, как мимо мелькали полустанции и станции и как луч
восходящего солнца осветил ее бегущей платформе коленопреклоненную с
развевающимися по ветру добела поседевшими косами в устами, шепчущими
крылатые мольбы Богу милосердия.
Глава тридцать пятая
Близок уж час торжества
Ненавистный соперник Ропшина умчался далеко. Все это сделалось
чрезвычайно быстро и неожиданно и совершенно против всякого желания и всех
расчетов Глафиры. Она никак не ожидала от Горданова такой глупой
безрасчетливости в такое кипучее время. Кроме того, она была оскорблена этим
побегом не только как заговорщица, но и как женщина. Она поняла, что чары ее
уже уходят и даже совсем отошли; что она только действует на юность, да на
глупость, - на Ропшина, да на Висленева, а разборчивый Горданов уже нагло и
дерзко манкирует ее тридцатилетнею красой, открыто предпочитая ей юную
прелесть молодой Лары, за которою он бросился, покинув все дела и все
замыслы, и умчался очертя голову.
Ропшин довольно близко отгадывал то, что должна была чувствовать
Бодростина, по
кассирской будки, но форточка не отпиралась, а между тем на платформе
прозвенел третий звонок.
Отчаянная Форова с воплем бросилась назад к поезду, но пред нею уже
только мелькнул красный флаг заднего вагона, и в воздухе звучало баф-тум,
баф-тум...
Но наконец затихло и это.
Катерина Астафьевна швырнула на пол чепец и зарыдала, вопя:
- Лара! дитя мое! моя девочка! что ты наделала? Куда тебя повез этот
злодей?
Но прошли первые истерические порывы, и Катерина Астафьевна, встав на
ноги, подошла, шатаясь, к кассе, с вопросом: когда она может ехать? Ей
отвечали: что следующий поезд пойдет завтра.
- Завтра!.. Это ужасно. А как же, я видела, там сейчас собирают опять
какие-то вагоны... Я видела.
- Да; это через час пойдет товарный поезд, - отвечал ей кассир, - но, -
добавил он, - на этих поездах пассажиров не возят.
- Батюшка, как-нибудь! - умоляла майорша, но требование ее не могло
быть удовлетворено: ей рассказали, что при товарных поездах люди только
принимаются со скотом.
- Как со скотом? Расскажите же мне толком: как это со скотом? Я поеду
со скотом.
- Если у вас будет лошадь или корова, или другая скотина, вы можете ОС
провожать,
Катерина Астафьевна подхватила чепец, исчезла, и менее чем через час
снова явилась на станцию с узелочком в сопровождении майора, который держал
под рукой визжавшего поросенка,
- Стой здесь, - сказал Форов жене, - а я пойду сдам этого
путешественника и запишу при нем тебя.
И через десять минут Катерина Астафьевна уже мчалась по тому самому
направлению, по которому час тому назад унеслась Лариса. На дворе уже была
ночь, звезды сияли во все небо, ветер несся быстрою струей вокруг открытой
платформы и прохлаждал горячечный жар майорши, которая сидела на полу между
ящиками и бочками, в коленях у нее помещался поросенок и она кормила его
булочкой, доставая ее из своего узелочка одною рукой, меж тем как другою
ударяла себя в грудь и то порицала себя за гордыню, что сердилась на "Пару и
не видалась с нею последнее время и тем дала усилиться Жозефу и проклятому
Гордашке, то, подняв глаза к звездному небу, шептала вслух восторженные
молитвы. Она не замечала, как мимо мелькали полустанции и станции и как луч
восходящего солнца осветил ее бегущей платформе коленопреклоненную с
развевающимися по ветру добела поседевшими косами в устами, шепчущими
крылатые мольбы Богу милосердия.
Глава тридцать пятая
Близок уж час торжества
Ненавистный соперник Ропшина умчался далеко. Все это сделалось
чрезвычайно быстро и неожиданно и совершенно против всякого желания и всех
расчетов Глафиры. Она никак не ожидала от Горданова такой глупой
безрасчетливости в такое кипучее время. Кроме того, она была оскорблена этим
побегом не только как заговорщица, но и как женщина. Она поняла, что чары ее
уже уходят и даже совсем отошли; что она только действует на юность, да на
глупость, - на Ропшина, да на Висленева, а разборчивый Горданов уже нагло и
дерзко манкирует ее тридцатилетнею красой, открыто предпочитая ей юную
прелесть молодой Лары, за которою он бросился, покинув все дела и все
замыслы, и умчался очертя голову.
Ропшин довольно близко отгадывал то, что должна была чувствовать
Бодростина, по