же?
- Я этого не говорю.
- Но друзья ваши, конечно, так вам это разъясняли.
- Оставимте моих друзей, но ваши и мои правила не сходятся, - значит
нам единомыслить не о чем, укреплять друг друга не в чем, стремиться к
одному и тому же по одной дороге некуда; словом, жить вместе, уважая друг
друг, нельзя, а жить, не уважая один другого, это... это ни к чему хорошему
не ведет, и мы расстаемся.
- Только уж, пожалуйста, совсем.
- О, непременно! К сожалению, разводы у нас трудны и стоят денег, но
тем не менее я употреблю все усилия дать вам средства вести против меня
процесс.
- Хорошо.
И супруги разошлись и более не виделись до самой той поры, когда друзья
приехали проводить отъезжающего.
При этом случае опять не было никаких ни разговоров, ни урезониваний:
все знали, в чем дело, и скорбели, но хранили молчание.
Вещи отъезжающего были уложены, и до отъезда оставалось уже несколько
минут, а Лара не выходила.
Отец Евангел бродил по комнате и, заходя в углы, кусал свою бороду и
чмокал сожалительно губами; Катерина Астафьевна ломала руки; генеральша была
бледна как плат; а майор, по общему замечанию, вдруг похудел.
Настало время отъезда. Подозеров подошел к двери жениной спальни и
сказал, что он желает проститься. Дверь отворилась, и он вошел к Ларисе.
- Ах, змея! - прошептала Катерина Астафьевна, - да неужто же она даже
не выйдет его проводить?
- И не должна, - отвечал стоявший возле жены лицом к окну Форов.
- Это почему?
- Потому что он этого не стоит. Если бы у нее муж был какой ей нуженд
так она бы его и встречала, и провожала.
- То есть это вроде тебя бы что-нибудь.
- Нет, что-нибудь вроде меня ее давно был бросил...
- И вам их не жаль? - проронила Синтянина.
- Ни малешенько.
- А отчего же это вы похудели?
- Овса мало получаю, - ответил майор, но слыша, что Подозеров один
выходит в залу из комнаты жены, нетерпеливо дернул носом и заплакал.
Все встали и начали прощаться, а Синтянина этим временем обтерла молча
своим платком лицо майора, чему тот нимало не препятствовал, но когда
генеральша прошептала: "Вы, Филетер Иванович, святой", - он резко ответил:
- Чего же вы ко мне не прикладываетесь! - и с этим юркнул и убежал из
дома и уже объявился у вагона, где поджидал свою компанию с сильно
наплаканными глазами.
Лары так и не было: в то время, как мужа ее уносил быстрый поезд, она в
сильнейшем расстройстве скакала в деревню к Бодростиной, которой стремилась
излить свою душу и получить от нее укрепление.
Но тут произошла вещь самая неожиданная, поразившая Лару жестоко и
разразившаяся целою цепью самых непредвиденных событий: столь милостивая к
Ларисе Глафира встретила ее сухо, выслушала с изумлением и, сильно
соболезнуя об исходе, какой приняло дело, советовала Ларе немедленно же
послать вдогонку за мужем депешу или даже ехать вслед за ним в Петербург и
стараться все поправить.
- Судите сами, chere Lara, - говорила она, - какое же будет ваше
положение: вы так молоды, так хороши и... припомните стих Пушкина: "свет не
карает преступлений, но тайны требует у них", меж тем как вы все начали
оглаской и... я боюсь, как бы вы себе не заперли повсюду двери.
Гордость Лары страшно возмутилась этим наставлением, и она, посидев
очень короткое время у Бодростиной, уехала
- Я этого не говорю.
- Но друзья ваши, конечно, так вам это разъясняли.
- Оставимте моих друзей, но ваши и мои правила не сходятся, - значит
нам единомыслить не о чем, укреплять друг друга не в чем, стремиться к
одному и тому же по одной дороге некуда; словом, жить вместе, уважая друг
друг, нельзя, а жить, не уважая один другого, это... это ни к чему хорошему
не ведет, и мы расстаемся.
- Только уж, пожалуйста, совсем.
- О, непременно! К сожалению, разводы у нас трудны и стоят денег, но
тем не менее я употреблю все усилия дать вам средства вести против меня
процесс.
- Хорошо.
И супруги разошлись и более не виделись до самой той поры, когда друзья
приехали проводить отъезжающего.
При этом случае опять не было никаких ни разговоров, ни урезониваний:
все знали, в чем дело, и скорбели, но хранили молчание.
Вещи отъезжающего были уложены, и до отъезда оставалось уже несколько
минут, а Лара не выходила.
Отец Евангел бродил по комнате и, заходя в углы, кусал свою бороду и
чмокал сожалительно губами; Катерина Астафьевна ломала руки; генеральша была
бледна как плат; а майор, по общему замечанию, вдруг похудел.
Настало время отъезда. Подозеров подошел к двери жениной спальни и
сказал, что он желает проститься. Дверь отворилась, и он вошел к Ларисе.
- Ах, змея! - прошептала Катерина Астафьевна, - да неужто же она даже
не выйдет его проводить?
- И не должна, - отвечал стоявший возле жены лицом к окну Форов.
- Это почему?
- Потому что он этого не стоит. Если бы у нее муж был какой ей нуженд
так она бы его и встречала, и провожала.
- То есть это вроде тебя бы что-нибудь.
- Нет, что-нибудь вроде меня ее давно был бросил...
- И вам их не жаль? - проронила Синтянина.
- Ни малешенько.
- А отчего же это вы похудели?
- Овса мало получаю, - ответил майор, но слыша, что Подозеров один
выходит в залу из комнаты жены, нетерпеливо дернул носом и заплакал.
Все встали и начали прощаться, а Синтянина этим временем обтерла молча
своим платком лицо майора, чему тот нимало не препятствовал, но когда
генеральша прошептала: "Вы, Филетер Иванович, святой", - он резко ответил:
- Чего же вы ко мне не прикладываетесь! - и с этим юркнул и убежал из
дома и уже объявился у вагона, где поджидал свою компанию с сильно
наплаканными глазами.
Лары так и не было: в то время, как мужа ее уносил быстрый поезд, она в
сильнейшем расстройстве скакала в деревню к Бодростиной, которой стремилась
излить свою душу и получить от нее укрепление.
Но тут произошла вещь самая неожиданная, поразившая Лару жестоко и
разразившаяся целою цепью самых непредвиденных событий: столь милостивая к
Ларисе Глафира встретила ее сухо, выслушала с изумлением и, сильно
соболезнуя об исходе, какой приняло дело, советовала Ларе немедленно же
послать вдогонку за мужем депешу или даже ехать вслед за ним в Петербург и
стараться все поправить.
- Судите сами, chere Lara, - говорила она, - какое же будет ваше
положение: вы так молоды, так хороши и... припомните стих Пушкина: "свет не
карает преступлений, но тайны требует у них", меж тем как вы все начали
оглаской и... я боюсь, как бы вы себе не заперли повсюду двери.
Гордость Лары страшно возмутилась этим наставлением, и она, посидев
очень короткое время у Бодростиной, уехала