мною.
Прошло еще две недели: ветер стал еще резче, листьев половина опала и в
огородах застучал заступ.
Александра Ивановна давно решила оставить свою городскую квартиру в
доме Висленева, как потому, что натянутые отношения с Ларисой делали жизнь
на одном с нею дворе крайне неприятною, так и потому, что, за получением
генералом отставки, квартира в городе, при их ограниченном состоянии,
делалась совершенным излишеством. Они решили совсем поселиться у себя на
хуторе, где к двум небольшим знакомым нам комнаткам была пригорожена третья,
имевшая назначение быть кабинетом генерала.
Мебель и вещи Синтяниных почти уже все были перевезены, и генерал с
женой оставались на биваках. В дом уже готовились перебраться новые жильцы,
которым Подозеров сдал синтянинскую квартиру на условии - заплатить за шесть
лет вперед, чтобы таким оборотом сделаться с залогодателем.
Был шестой час серого сентябрьского дня: генеральша и майор Форов
стояли в огороде, где глухонемая Вера и две женщины срезали ножницами
головки семенных овощей и цветов. И Синтянина, и майор оба были не в духе:
Александре Ивановне нелегко было покидать этот дом, где прошла вся ее жизнь,
а Форову было досадно, что они теперь будут далее друг от друга и, стало
быть, станут реже видеться.
- Спасибо вам за это, - говорила ему генеральша.
- Совершенно не за что: я не о вас хлопочу, а о себе. Я тоже хочу
продать домишко и поеду куда-нибудь, куплю себе хуторишко над Днепром.
- Зачем же так далеко?
- Там небо синее и водка дешевле.
- Не водка манит вас, Филетер Иванович. Что вам за охота всегда
представлять себя таким циником?
- А чем же мне себя представлять? Не начать же мне на шестом десятке
лет врать или сплетничать? Вы разве не видите, что мою старуху это извело
совсем?
- Какой ангел эта Катя!
- Заказная, готовых таких не получите; одно слово: мать Софья обо всех
сохнет.
- А вы нет?
- Я?.. А мне что такое? По мне наплевать, но я не хочу, чтоб она все
это видела и мучилась, и потому мы с нею махнем туда к Киеву: она там будет
по монастырям ходить, а я... к студентам имею слабость... заведу знакомства.
- И мы к вам приедем.
- Пожалуй, приезжайте, только я вам не обещаю, что вы меня не
возненавидите.
- Это отчего?
- Так; я связи со всем прошедшим разрываю. Надоело мне здесь все и
"все; я хочу нового места и новых людей, которые не смеялись бы надо мной,
когда я стану переменяться. А здесь я жить не могу, потому что беспрестанно
впадаю в противоречия. И это на каждом шагу; вот даже и сейчас: иду к вам, а
по улице Горданов едет да Ларисе Платоновне кланяется. Какое мне до этого
дело? А я сержусь. Иосаф Платоныч в бодростинском доме дурака представляет:
что мне до этого? Наплевать бы, хоть бы он и на голове ходил, а я сержусь.
Увидал его сейчас на дворе - орет, что не позволит зятю так распоряжаться
сестриным домом, потому что сам нашел жильца, который предлагает на двести
рублей в год более. Он дело говорит, а я сержусь, зачем он говорит против
Подозерова. Висленев хочет сдать дом под контору для бодростинских фабрик, и
это очень умно, потому что и берет дорого, и сдает исправным плательщикам,
а, главное, мне ни до чего этого дела нет, а я сержусь. И спросите меня
из-за чего? Из-за того, что здесь Горданов будет вертеться. А что мне до
всего э
Прошло еще две недели: ветер стал еще резче, листьев половина опала и в
огородах застучал заступ.
Александра Ивановна давно решила оставить свою городскую квартиру в
доме Висленева, как потому, что натянутые отношения с Ларисой делали жизнь
на одном с нею дворе крайне неприятною, так и потому, что, за получением
генералом отставки, квартира в городе, при их ограниченном состоянии,
делалась совершенным излишеством. Они решили совсем поселиться у себя на
хуторе, где к двум небольшим знакомым нам комнаткам была пригорожена третья,
имевшая назначение быть кабинетом генерала.
Мебель и вещи Синтяниных почти уже все были перевезены, и генерал с
женой оставались на биваках. В дом уже готовились перебраться новые жильцы,
которым Подозеров сдал синтянинскую квартиру на условии - заплатить за шесть
лет вперед, чтобы таким оборотом сделаться с залогодателем.
Был шестой час серого сентябрьского дня: генеральша и майор Форов
стояли в огороде, где глухонемая Вера и две женщины срезали ножницами
головки семенных овощей и цветов. И Синтянина, и майор оба были не в духе:
Александре Ивановне нелегко было покидать этот дом, где прошла вся ее жизнь,
а Форову было досадно, что они теперь будут далее друг от друга и, стало
быть, станут реже видеться.
- Спасибо вам за это, - говорила ему генеральша.
- Совершенно не за что: я не о вас хлопочу, а о себе. Я тоже хочу
продать домишко и поеду куда-нибудь, куплю себе хуторишко над Днепром.
- Зачем же так далеко?
- Там небо синее и водка дешевле.
- Не водка манит вас, Филетер Иванович. Что вам за охота всегда
представлять себя таким циником?
- А чем же мне себя представлять? Не начать же мне на шестом десятке
лет врать или сплетничать? Вы разве не видите, что мою старуху это извело
совсем?
- Какой ангел эта Катя!
- Заказная, готовых таких не получите; одно слово: мать Софья обо всех
сохнет.
- А вы нет?
- Я?.. А мне что такое? По мне наплевать, но я не хочу, чтоб она все
это видела и мучилась, и потому мы с нею махнем туда к Киеву: она там будет
по монастырям ходить, а я... к студентам имею слабость... заведу знакомства.
- И мы к вам приедем.
- Пожалуй, приезжайте, только я вам не обещаю, что вы меня не
возненавидите.
- Это отчего?
- Так; я связи со всем прошедшим разрываю. Надоело мне здесь все и
"все; я хочу нового места и новых людей, которые не смеялись бы надо мной,
когда я стану переменяться. А здесь я жить не могу, потому что беспрестанно
впадаю в противоречия. И это на каждом шагу; вот даже и сейчас: иду к вам, а
по улице Горданов едет да Ларисе Платоновне кланяется. Какое мне до этого
дело? А я сержусь. Иосаф Платоныч в бодростинском доме дурака представляет:
что мне до этого? Наплевать бы, хоть бы он и на голове ходил, а я сержусь.
Увидал его сейчас на дворе - орет, что не позволит зятю так распоряжаться
сестриным домом, потому что сам нашел жильца, который предлагает на двести
рублей в год более. Он дело говорит, а я сержусь, зачем он говорит против
Подозерова. Висленев хочет сдать дом под контору для бодростинских фабрик, и
это очень умно, потому что и берет дорого, и сдает исправным плательщикам,
а, главное, мне ни до чего этого дела нет, а я сержусь. И спросите меня
из-за чего? Из-за того, что здесь Горданов будет вертеться. А что мне до
всего э