чем усиленно хлопотали о скорейшей отстройке и открытии
завода мясных консервов, который строился в пяти верстах, в том селе, к
которому примыкал собственный хутор Горданова. Дело о дуэли было кончено
ничтожным взысканием в виде короткого ареста, и в бодростинском доме все
этому очень радовались и занимались по утрам своими делами, а вечерами
катались, играли и пели. Одним словом, здесь шла жизнь, без всякого
сравнения более заманчивая, чем та, какую Лариса создала себе в своем доме,
и Ларе не мудрено было загоститься долее, чем хотела. Обитатели дома
сходились только к обеду, а утром, все работали, даже не исключая Висленева,
который, не имея занятий, купил себе трех орлят, запер их в холодный подвал
и хотел приучить садиться к его ногам или летать над его головой.
Такую задачу Жозеф поставил себе с особенною целью, к которой подвел
его Горданов, вперив ему мысль, что он может "устранить" Бодростина очень
хитро, не сам, а чужими руками: попросту сказать, Горданов учил его
возбудить беспорядки между крестьянами и, доведя дело до сумятицы, чиркнуть
Михаила Андреевича под бок.
- Это превосходная мысль, - отвечал Висленев, - но только как же... на
чем это замутить?
- Надо ждать случая и пользоваться всяким пустяком, самое главное -
суеверием. Вот ты теперь известный спирит; с тобою сносятся духи, у тебя
были необыкновенные пестрые волосы, ты себе и укрепляй пока этакую
необычайную репутацию.
Висленев решился ее укреплять, но не знал, что бы такое придумать, а
тут ему попался мальчишка, продававший орлиный выводок. Жозеф купил за
полтинник орлят и начал их школить: это ему доставляло большое удовольствие.
Посадив птиц в темный прохладный подвал, он аккуратно всякое утро спускался
туда с мальчиком, который нес на доске кусочки сырого мяса. Жозеф,
вооруженный двумя палками, сначала задавал на орлят сердитый окрик, а потом
одною палкой дразнил их, а другою - бил, и таким образом не без удовольствия
проводил в прохладе целые часы, то дразня бедных своих заключенных, то
валяясь на холодном каменном выступе стены и распевая арию Фарлафа:
"Близок уж час торжества моего".
Он здесь так обжился, что сюда приходили звать его к столу, здесь
навещали его и Бодростин, и Глафира, и Горданов, и Жозеф задавал пред ними
свои представления с орлами, из которых один, потеряв в сражениях глаз, все
косился и, действуя на отчаянность, рисковал иногда налетать на Висленева,
несмотря на жестокие удары палкой.
- Черт знает, чем ты, любезный друг, занимаешься! - говорил ему
Бодростин.
Но Висленев только кивал головой: дескать, "ничего, ничего, посмотрим":
и опять, накидываясь на орла, повторял: "Близок уж час торжества моего".
- Да, я не сомневаюсь более, что он, бедный, навсегда останется
сумасшедшим, - решил Бодростин, и это решение стало всеобщим.
А между тем ушли и последние летние дни; на деревьях замелькали желтые
листья; подул ветерок, и Лариса вдруг явилась назад в город.
Подозерова не было; Жозеф посещал сестру немножко воровски и не часто.
С Подозеровым они встретились только однажды, и Жозеф было вначале
сконфузился, но потом, видя, что зять с ним вежлив, приободрился и потом
говорил сестре:
- Благоверный-то твой гриб съел!
- А что такое?
- Так, ничего, очень уж вежлив со
завода мясных консервов, который строился в пяти верстах, в том селе, к
которому примыкал собственный хутор Горданова. Дело о дуэли было кончено
ничтожным взысканием в виде короткого ареста, и в бодростинском доме все
этому очень радовались и занимались по утрам своими делами, а вечерами
катались, играли и пели. Одним словом, здесь шла жизнь, без всякого
сравнения более заманчивая, чем та, какую Лариса создала себе в своем доме,
и Ларе не мудрено было загоститься долее, чем хотела. Обитатели дома
сходились только к обеду, а утром, все работали, даже не исключая Висленева,
который, не имея занятий, купил себе трех орлят, запер их в холодный подвал
и хотел приучить садиться к его ногам или летать над его головой.
Такую задачу Жозеф поставил себе с особенною целью, к которой подвел
его Горданов, вперив ему мысль, что он может "устранить" Бодростина очень
хитро, не сам, а чужими руками: попросту сказать, Горданов учил его
возбудить беспорядки между крестьянами и, доведя дело до сумятицы, чиркнуть
Михаила Андреевича под бок.
- Это превосходная мысль, - отвечал Висленев, - но только как же... на
чем это замутить?
- Надо ждать случая и пользоваться всяким пустяком, самое главное -
суеверием. Вот ты теперь известный спирит; с тобою сносятся духи, у тебя
были необыкновенные пестрые волосы, ты себе и укрепляй пока этакую
необычайную репутацию.
Висленев решился ее укреплять, но не знал, что бы такое придумать, а
тут ему попался мальчишка, продававший орлиный выводок. Жозеф купил за
полтинник орлят и начал их школить: это ему доставляло большое удовольствие.
Посадив птиц в темный прохладный подвал, он аккуратно всякое утро спускался
туда с мальчиком, который нес на доске кусочки сырого мяса. Жозеф,
вооруженный двумя палками, сначала задавал на орлят сердитый окрик, а потом
одною палкой дразнил их, а другою - бил, и таким образом не без удовольствия
проводил в прохладе целые часы, то дразня бедных своих заключенных, то
валяясь на холодном каменном выступе стены и распевая арию Фарлафа:
"Близок уж час торжества моего".
Он здесь так обжился, что сюда приходили звать его к столу, здесь
навещали его и Бодростин, и Глафира, и Горданов, и Жозеф задавал пред ними
свои представления с орлами, из которых один, потеряв в сражениях глаз, все
косился и, действуя на отчаянность, рисковал иногда налетать на Висленева,
несмотря на жестокие удары палкой.
- Черт знает, чем ты, любезный друг, занимаешься! - говорил ему
Бодростин.
Но Висленев только кивал головой: дескать, "ничего, ничего, посмотрим":
и опять, накидываясь на орла, повторял: "Близок уж час торжества моего".
- Да, я не сомневаюсь более, что он, бедный, навсегда останется
сумасшедшим, - решил Бодростин, и это решение стало всеобщим.
А между тем ушли и последние летние дни; на деревьях замелькали желтые
листья; подул ветерок, и Лариса вдруг явилась назад в город.
Подозерова не было; Жозеф посещал сестру немножко воровски и не часто.
С Подозеровым они встретились только однажды, и Жозеф было вначале
сконфузился, но потом, видя, что зять с ним вежлив, приободрился и потом
говорил сестре:
- Благоверный-то твой гриб съел!
- А что такое?
- Так, ничего, очень уж вежлив со