я тебе ведь все, все уступал. Правда, что я
потом все это взял назад, но человека надо судить не по поступкам, а по
намерениям, а ведь намерения мои все-таки всегда были хорошие, а ты
теперь...
Он вдруг оборвал речь, схватил руки сестры и, обливая их слезами,
молил:
- Спаси, спаси меня, Лара!
- Чем?.. своим бесславием?
- Нет, просто, просто... Никакого бесславия не надо; он приедет и
привезет мой документ, а ты возьми его. Ларочка, возьми! Ради Господа Бога,
ради покойного отца и мамы, возьми! А я, вот тебе крест, если я после этого
хоть когда-нибудь подпишу на бумаге свое имя!
Лара просила день подумать об этом.
В этот день Жозеф слетал к Горданову с вестями, что каприз его,
вероятно, непременно будет удовлетворен.
- Я стараюсь, Паша, - говорил он, - всячески для тебя стараюсь.
- Да, ты старайся.
- Не знаю, что выйдет, но надеюсь, и ты будь покоен. Жди, я тебя
извещу. Горданов обещал ждать, а Жозеф все убивался пред сестрой и добился,
что она наконец решилась посоветоваться с Бодростиной.
- Я не вижу в этом ничего особенного, - отвечала Глафира.
- Во всяком случае это очень неприятно.
- Немножко, да; но чтобы очень... Почему же? Он в тебя влюблен...
- Тем хуже.
Но Глафира сделала благочестивую мину и рассказала, как много иногда
приходится благотворительным дамам точно таких столкновений и как часто их
красота и обаяние служат великую службу самым святым делам.
- Разумеется, - заключила она, - в сношениях такого рода нужны такт и
уменье себя держать, но, кажется, тебе этого не занимать стать. А если ты
боишься и не надеешься на себя, тогда, конечно, другое дело.
Бояться?! не надеяться на себя!.. Разве Лариса могла что-нибудь
подобное чувствовать, а тем более сознаваться в этом?
Она отвергла это категорически, а засим уже не оставалось поводов
отказываться выручить брата из его петли, и Лара наконец решилась сказать
Жозефу:
- Ну, отстань только, пожалуйста, хорошо: я выйду!
Висленев сейчас же покатил к Горданову и пригласил его к себе завтра
пред вечером, заключив это свидание набольшим торгом, чтобы к векселю в
тысячу восемьсот рублей Горданов накинул ему сто рублей наличностью.
Павел Николаевич не постоял за эту надбавку, а на другой день, вечером,
он имел вполне благоприятный случай опровергнуть пред Ларой все подозрения и
коснуться той темной власти, которая руководила всеми его поступками.
Не делая формального признания, он ей открылся в самой жгучей страсти,
и она его выслушала. Затем они стали появляться вместе и в гостиной, и в
столовой. Висленев всячески содействовал их сближению, которое, впрочем, не
переходило пределов простого дружества, о чем Жозеф, может быть, и сожалел,
в чем, может быть, и сомневался, так как тотчас же после устроенного им
свидания Лары с Гордановым в своей комнате начал писать Павлу Николаевичу
записочки о ссуде его деньгами, по одной стереотипной форме, постоянно в
таких выражениях: "Поль, если ты любишь мою бедную сестренку Лару, пришли
мне, пожалуйста, столько-то рублей".
Горданов смеялся над этими записками, называл Жозефа в глаза Калхасом,
но деньги все-таки давал, в размере десяти процентов с выпрашиваемой суммы,
ввиду чего Жозеф должен был сильно возвышать цифру своих требований, так
как, чтобы получить сто рублей, надо бы
потом все это взял назад, но человека надо судить не по поступкам, а по
намерениям, а ведь намерения мои все-таки всегда были хорошие, а ты
теперь...
Он вдруг оборвал речь, схватил руки сестры и, обливая их слезами,
молил:
- Спаси, спаси меня, Лара!
- Чем?.. своим бесславием?
- Нет, просто, просто... Никакого бесславия не надо; он приедет и
привезет мой документ, а ты возьми его. Ларочка, возьми! Ради Господа Бога,
ради покойного отца и мамы, возьми! А я, вот тебе крест, если я после этого
хоть когда-нибудь подпишу на бумаге свое имя!
Лара просила день подумать об этом.
В этот день Жозеф слетал к Горданову с вестями, что каприз его,
вероятно, непременно будет удовлетворен.
- Я стараюсь, Паша, - говорил он, - всячески для тебя стараюсь.
- Да, ты старайся.
- Не знаю, что выйдет, но надеюсь, и ты будь покоен. Жди, я тебя
извещу. Горданов обещал ждать, а Жозеф все убивался пред сестрой и добился,
что она наконец решилась посоветоваться с Бодростиной.
- Я не вижу в этом ничего особенного, - отвечала Глафира.
- Во всяком случае это очень неприятно.
- Немножко, да; но чтобы очень... Почему же? Он в тебя влюблен...
- Тем хуже.
Но Глафира сделала благочестивую мину и рассказала, как много иногда
приходится благотворительным дамам точно таких столкновений и как часто их
красота и обаяние служат великую службу самым святым делам.
- Разумеется, - заключила она, - в сношениях такого рода нужны такт и
уменье себя держать, но, кажется, тебе этого не занимать стать. А если ты
боишься и не надеешься на себя, тогда, конечно, другое дело.
Бояться?! не надеяться на себя!.. Разве Лариса могла что-нибудь
подобное чувствовать, а тем более сознаваться в этом?
Она отвергла это категорически, а засим уже не оставалось поводов
отказываться выручить брата из его петли, и Лара наконец решилась сказать
Жозефу:
- Ну, отстань только, пожалуйста, хорошо: я выйду!
Висленев сейчас же покатил к Горданову и пригласил его к себе завтра
пред вечером, заключив это свидание набольшим торгом, чтобы к векселю в
тысячу восемьсот рублей Горданов накинул ему сто рублей наличностью.
Павел Николаевич не постоял за эту надбавку, а на другой день, вечером,
он имел вполне благоприятный случай опровергнуть пред Ларой все подозрения и
коснуться той темной власти, которая руководила всеми его поступками.
Не делая формального признания, он ей открылся в самой жгучей страсти,
и она его выслушала. Затем они стали появляться вместе и в гостиной, и в
столовой. Висленев всячески содействовал их сближению, которое, впрочем, не
переходило пределов простого дружества, о чем Жозеф, может быть, и сожалел,
в чем, может быть, и сомневался, так как тотчас же после устроенного им
свидания Лары с Гордановым в своей комнате начал писать Павлу Николаевичу
записочки о ссуде его деньгами, по одной стереотипной форме, постоянно в
таких выражениях: "Поль, если ты любишь мою бедную сестренку Лару, пришли
мне, пожалуйста, столько-то рублей".
Горданов смеялся над этими записками, называл Жозефа в глаза Калхасом,
но деньги все-таки давал, в размере десяти процентов с выпрашиваемой суммы,
ввиду чего Жозеф должен был сильно возвышать цифру своих требований, так
как, чтобы получить сто рублей, надо бы