ляются неоплатные долги.
- Ну, вот уж и неоплатные!
- А как ты думаешь, сколько ты должен Бодростиным?
- Рублей тысячу.
- Нет, более четырех.
- Тьфу, черт возьми! Это она на меня приписала, ей-Богу приписала.
- А ты для чего же не считаешь, а потом удивляешься? Там твои расписки
есть.
- Что же, мой дорогой Паша, считать, когда все равно... Нет притоков,
да и полно.
Висленев, вскочив с места и швырнув перышко, которым ковырял в зубах,
воскликнул с досадой:
- Собой бы, кажется, пожертвовал, чтобы со всеми расплатиться. Придет
время, увидишь, что я честно разделаюсь и с тобой, и с Бодростиными, и со
всеми, со всеми.
Он даже пообещал, что и Кишенскому, и жене своей он со временем
заплатит.
- Вот с тобою, - высчитывал он, - я уже сделываюсь, с Бодростиным тоже
сделаюсь.
- Надо сделыватьея с Бодростиной, а не с Бодростиным, - перебил его
Горданов.
Висленев не понял и переспросил.
- Надо просто прикончить старика, да и квит, а потом женись на его
вдове и владей и ею самою, и состоянием. Висленев поморщился.
- Что? Она тебя любит.
- Страшно, - прошептал он.
- Чего же?
- Так, знаешь... убивать-то... нет привычки.
- Хвастаешься, что свободен от предрассудков, а мешок с костями
развязать боишься.
- Да, брат, говори-ка ты... "мешок с костями". Нет, оно, ей-Богу,
страшно. Висленев задумался,
- Волка бояться и в лес не ходить, - проповедовал ему Горданов.
- Да, ведь хорошо не бояться, Поль, но черт его знает почему, а все
преступления имеют почему-то свойство обнаруживаться.
- Кровь, что ли, завопиет? - засмеялся Горданов и стал язвительно
разбирать ходячее мнение о голосе крови и о том, что будто бы все
преступления рано или поздно открываются. Он говорил доказательно и с
успехом убедил Жозефа, что целые массы преступлений остаются неоткрытыми, и
что они и должны так оставаться, если делаются с умом и с расчетом, а,
главное, без сентиментальничанья, чему и привел в доказательство недавнюю
смерть Кюлевейна.
Это Жозефа ободрило, и он заспорил только против одного, что Кюлевейна
отравил не он, а Горданов.
- Ну, и что же такое, - отвечал Павел Николаевич, - говоря между
четырех глаз, я тебе, пожалуй, и скажу, что действительно его я отравил, а
не ты, но ведь я же никакого угрызения по этому случаю не чувствую.
- Будто не чувствуешь?
- Решительно не чувствую.
- Таки ни малейшего?
- Ни крошечного.
- Это бы хорошо! - воскликнул Жозеф и сам весь сладострастно пожался,
зажмурился и, протянув пальцы, проговорил, - я чувствую, что надо только
начать.
- Все дело за началом.
- Так постой же! - вскричал, вскакивая с места, Жозеф, - спрячься вот
здесь за ширмы, я сейчас приведу сюда сестру.
- Зачем же сейчас?
- Нет, нет, сейчас, сию минуту: я хочу непременно сейчас это начать,
чтоб еще как-нибудь не передумать. Ведь ты меня не обманешь: ты отдашь мне
мою расписку?
- То есть тебе я ее не отдам, а я вручу ее твоей сестре, когда ее
увижу.
- Ну так, тогда тем более вам надо сейчас видеться; сию минуту!
И Висленев бросился как угорелый из комнаты, оставив одного Горданова,
а через пять минут невдалеке послышались быстрые торопливые шаги Жозефа и
легкие шаги Лары и шорох ее платья.
Горданов схватил свой хлы
- Ну, вот уж и неоплатные!
- А как ты думаешь, сколько ты должен Бодростиным?
- Рублей тысячу.
- Нет, более четырех.
- Тьфу, черт возьми! Это она на меня приписала, ей-Богу приписала.
- А ты для чего же не считаешь, а потом удивляешься? Там твои расписки
есть.
- Что же, мой дорогой Паша, считать, когда все равно... Нет притоков,
да и полно.
Висленев, вскочив с места и швырнув перышко, которым ковырял в зубах,
воскликнул с досадой:
- Собой бы, кажется, пожертвовал, чтобы со всеми расплатиться. Придет
время, увидишь, что я честно разделаюсь и с тобой, и с Бодростиными, и со
всеми, со всеми.
Он даже пообещал, что и Кишенскому, и жене своей он со временем
заплатит.
- Вот с тобою, - высчитывал он, - я уже сделываюсь, с Бодростиным тоже
сделаюсь.
- Надо сделыватьея с Бодростиной, а не с Бодростиным, - перебил его
Горданов.
Висленев не понял и переспросил.
- Надо просто прикончить старика, да и квит, а потом женись на его
вдове и владей и ею самою, и состоянием. Висленев поморщился.
- Что? Она тебя любит.
- Страшно, - прошептал он.
- Чего же?
- Так, знаешь... убивать-то... нет привычки.
- Хвастаешься, что свободен от предрассудков, а мешок с костями
развязать боишься.
- Да, брат, говори-ка ты... "мешок с костями". Нет, оно, ей-Богу,
страшно. Висленев задумался,
- Волка бояться и в лес не ходить, - проповедовал ему Горданов.
- Да, ведь хорошо не бояться, Поль, но черт его знает почему, а все
преступления имеют почему-то свойство обнаруживаться.
- Кровь, что ли, завопиет? - засмеялся Горданов и стал язвительно
разбирать ходячее мнение о голосе крови и о том, что будто бы все
преступления рано или поздно открываются. Он говорил доказательно и с
успехом убедил Жозефа, что целые массы преступлений остаются неоткрытыми, и
что они и должны так оставаться, если делаются с умом и с расчетом, а,
главное, без сентиментальничанья, чему и привел в доказательство недавнюю
смерть Кюлевейна.
Это Жозефа ободрило, и он заспорил только против одного, что Кюлевейна
отравил не он, а Горданов.
- Ну, и что же такое, - отвечал Павел Николаевич, - говоря между
четырех глаз, я тебе, пожалуй, и скажу, что действительно его я отравил, а
не ты, но ведь я же никакого угрызения по этому случаю не чувствую.
- Будто не чувствуешь?
- Решительно не чувствую.
- Таки ни малейшего?
- Ни крошечного.
- Это бы хорошо! - воскликнул Жозеф и сам весь сладострастно пожался,
зажмурился и, протянув пальцы, проговорил, - я чувствую, что надо только
начать.
- Все дело за началом.
- Так постой же! - вскричал, вскакивая с места, Жозеф, - спрячься вот
здесь за ширмы, я сейчас приведу сюда сестру.
- Зачем же сейчас?
- Нет, нет, сейчас, сию минуту: я хочу непременно сейчас это начать,
чтоб еще как-нибудь не передумать. Ведь ты меня не обманешь: ты отдашь мне
мою расписку?
- То есть тебе я ее не отдам, а я вручу ее твоей сестре, когда ее
увижу.
- Ну так, тогда тем более вам надо сейчас видеться; сию минуту!
И Висленев бросился как угорелый из комнаты, оставив одного Горданова,
а через пять минут невдалеке послышались быстрые торопливые шаги Жозефа и
легкие шаги Лары и шорох ее платья.
Горданов схватил свой хлы