Он вскочил, повернул ключ и увидел пред собой гордо относившуюся к нему
горничную Глафиры, которая прошептала ему:
- Сойдите тихо... барыня ждет вас на балконе.
И с этим скрылась, негодуя на его дезабилье, которое Ропшин привел в
порядок живою рукой и, как легкий мяч, неслышно скатился со второго этажа
вниз, прошел ряд комнат и ступил на балкон, на котором сидела закутанная в
большой черный кашемировый платок Глафира.
Она была замечательно неспокойна и при появлении Ропшина окинула его
тревожным взглядом. Глафира уже чувствовала полный страх пред этим
человеком, а по развившейся в ней крайней подозрительности не могла
успокоить себя, что он не пойдет с отчаянья и не начнет как-нибудь
поправлять свое положение полной откровенностью пред ее мужем.
- Послушайте, - сказала она, успокоенная веселым и счастливым
выражением лица, которое имел представший ей Ропшин, - вот в чем дело: я
гораздо скрытнее, чем вы думаете, но вы сегодня коснулись одной очень
больной, очень больной моей струны... Мой муж, как вам известно, имеет
слабость все прощать Горданову и верить в него.
- Да; это большая слабость.
- Но я, терпя это, никогда не думала, чтобы люди, и тем более вы,
верили, что для меня что-нибудь значит этот негодяй, которому, может быть,
даже хочется показать, что он что-нибудь для меня значит.
- Это очень может быть.
- Так помогите же мне нарядить его в дурацкий колпак.
- С удовольствием, все, что могу...
- Я выпишу сюда сестру Висленева, Ларису...
- Это прекрасно.
- Да; тогда все увидят, за кем он гнался здесь и за кем гонится. Избави
меня Бог от такой чести!
- Это превосходная мысль, - одобрил Ропшин, - но не помешал бы господин
Висленев...
- Ах, полноте, пожалуйста: разве этот шут может чему-нибудь мешать! Он
может только быть полезен... Но помогайте и вы, - прибавила Глафира,
протягивая руку.
Ропшин с жаром коснулся ее губами. Глафира отвечала тихим пожатием и,
удаляясь, таинственно проговорила:
- Тогда будет гораздо свободнее.
- О-о вы! - начал было Ропшин, но, не находя более слов, только еще раз
чмокнул Глафирину руку и уснул на заре, при воспоминании о шелесте ее
платья, щелканье каблучков ее туфель и при мечте о том, что принесет с собою
то время, когда, по словам Глафиры, "будет свободнее".
Глава тридцать вторая
За ширмами
Бодростиной не стоило особого труда вызвать Ларису на новые беседы о
Горданове. Под живым впечатлением своих снов и мечтаний о старомодном
намерении Горданова увезть ее Лара часто склонялась к тайным думам о том,
как же это он мог бы ее увезть?
"Где те это он меня думал сокрыть - в степи, на башне или в
подземелье?..
И это после тех наглостей и того нахальства?.. Неужто он еще смеет
думать, что я стала бы с ним говорить и могла бы его простить и даже забыть
для него мой долг моему честному мужу?.."
Лара даже покраснела, сколько от негодования и гнева, столько же и от
досады, что никак не могла представить себя похищаемою и сама искала случая
молвить Бодростиной, что ее безмерно удивляет гордановская наглость.
Наконец это ей удалось: представился случай, и Лара весьма кстати
высказала, насколько она изумлена переданным ей слухом о Горданове, - вообще
весьма нелепым во всякое время, но уже превосходящ
горничную Глафиры, которая прошептала ему:
- Сойдите тихо... барыня ждет вас на балконе.
И с этим скрылась, негодуя на его дезабилье, которое Ропшин привел в
порядок живою рукой и, как легкий мяч, неслышно скатился со второго этажа
вниз, прошел ряд комнат и ступил на балкон, на котором сидела закутанная в
большой черный кашемировый платок Глафира.
Она была замечательно неспокойна и при появлении Ропшина окинула его
тревожным взглядом. Глафира уже чувствовала полный страх пред этим
человеком, а по развившейся в ней крайней подозрительности не могла
успокоить себя, что он не пойдет с отчаянья и не начнет как-нибудь
поправлять свое положение полной откровенностью пред ее мужем.
- Послушайте, - сказала она, успокоенная веселым и счастливым
выражением лица, которое имел представший ей Ропшин, - вот в чем дело: я
гораздо скрытнее, чем вы думаете, но вы сегодня коснулись одной очень
больной, очень больной моей струны... Мой муж, как вам известно, имеет
слабость все прощать Горданову и верить в него.
- Да; это большая слабость.
- Но я, терпя это, никогда не думала, чтобы люди, и тем более вы,
верили, что для меня что-нибудь значит этот негодяй, которому, может быть,
даже хочется показать, что он что-нибудь для меня значит.
- Это очень может быть.
- Так помогите же мне нарядить его в дурацкий колпак.
- С удовольствием, все, что могу...
- Я выпишу сюда сестру Висленева, Ларису...
- Это прекрасно.
- Да; тогда все увидят, за кем он гнался здесь и за кем гонится. Избави
меня Бог от такой чести!
- Это превосходная мысль, - одобрил Ропшин, - но не помешал бы господин
Висленев...
- Ах, полноте, пожалуйста: разве этот шут может чему-нибудь мешать! Он
может только быть полезен... Но помогайте и вы, - прибавила Глафира,
протягивая руку.
Ропшин с жаром коснулся ее губами. Глафира отвечала тихим пожатием и,
удаляясь, таинственно проговорила:
- Тогда будет гораздо свободнее.
- О-о вы! - начал было Ропшин, но, не находя более слов, только еще раз
чмокнул Глафирину руку и уснул на заре, при воспоминании о шелесте ее
платья, щелканье каблучков ее туфель и при мечте о том, что принесет с собою
то время, когда, по словам Глафиры, "будет свободнее".
Глава тридцать вторая
За ширмами
Бодростиной не стоило особого труда вызвать Ларису на новые беседы о
Горданове. Под живым впечатлением своих снов и мечтаний о старомодном
намерении Горданова увезть ее Лара часто склонялась к тайным думам о том,
как же это он мог бы ее увезть?
"Где те это он меня думал сокрыть - в степи, на башне или в
подземелье?..
И это после тех наглостей и того нахальства?.. Неужто он еще смеет
думать, что я стала бы с ним говорить и могла бы его простить и даже забыть
для него мой долг моему честному мужу?.."
Лара даже покраснела, сколько от негодования и гнева, столько же и от
досады, что никак не могла представить себя похищаемою и сама искала случая
молвить Бодростиной, что ее безмерно удивляет гордановская наглость.
Наконец это ей удалось: представился случай, и Лара весьма кстати
высказала, насколько она изумлена переданным ей слухом о Горданове, - вообще
весьма нелепым во всякое время, но уже превосходящ