им все на свете, если
принять во внимание наглое письмо, какое он прислал ей из Москвы.
Глафира по поводу этого письма выразила изумление, а когда Лара
рассказала ей, в чем дело, она позволила себе считать это невероятным,
странным и даже просто невозможным.
- Я, к сожалению, очень хорошо знаю Горданова, - сказала она, - и знаю
все, что он способен сделать: он может убить, отравить, но писать такие
письма... нет; я не могу этому верить.
- Но это так было!
- Здесь должна быть какая-нибудь ошибка.
Лариса в самом деле стала находить, что здесь было бы очень уместно
предполагать ошибку, потому что можно ли, чтоб ей, такой красавице, было
оказано такое пренебрежение?..
Соглашаться с Глафирой Ларисе было тем приятнее, что согласие это было
в противоречии с мнением, сложившимся о Горданове в обществе людей, родных
ей по крови или преданных по чувству, а это и было то, что требовалось ее
натурой. Сутки Лара укреплялась в этом убеждении, а к концу этих суток и
всякий след сомнения в виновности Горданова исчез в душе ее. Поводом к этому
было письмо Павла Николаевича, принесенное Ларе в конвертике, надписанном
рукой ее брата. Письмо было утонченно вежливое и грустное. Горданов начинал
с того, что он находится в совершенно исключительных обстоятельствах для его
чести и потому просит, как милосердия, прочесть его строки. Потом он
передавал, что до его сведения дошел ужасный слух о письме, полученном
Ларой. Этой случайности он придавал ужасающее значение и едва в силах был
его изъяснить одним намеком, так как распространяться об этом ему не
позволяет скромность. По намекам же дело в том, что то письмо, которое
попало в руки Лары, назначено было для другой женщины, меж тем, как письмо,
написанное к Ларе, получено тою.
Кто эта женщина, очевидно страшно докучавшая собой Горданову? - это так
заняло Лару, что она не положила никакого заключения о том, насколько
вероятно объяснение Горданова. Предъявив вечером письмо, как удивительную
вещь, Глафире, Лариса прямо потребовала ее мнения: кого бы мог касаться
гордановский намек. У Лары достало духа выразить свое подозрение, не
касается ли это Синтяниной.
Глафира сначала подумала, потом пожала плечами и улыбнулась.
Лариса продолжала проверять эти подозрения; приводила недавно слышанные
ею слова Форова о женщинах крепких и молчаливых, но кусающихся, и, причисляя
Синтянину к этой категории, нашла много подозрений, что это непременно она
была втихомолку ее соперницей в любви Горданова.
Подозрения Лары перешли в уверенность, когда ей, под большою, конечно,
клятвой, была показана Глафирой фотография, изображающая генеральшу вместе с
Гордановым. Ей было страшно и гадко, глядя на это изображение; она видела
его и ему не доверяла, но это не мешало ей чаще и чаще размышлять о
Горданове. А между тем Горданов, получавший обо всем этом добрые сведения от
Глафиры, просил Жозефа пособить ему оправдаться пред его сестрой и сказал,
что он ждет от нее ответа на его письмо.
Жозеф передал это Ларе и, узнав от нее, что она не намерена отвечать
Горданову, сообщил об этом сему последнему, с добавлением, что, по его
мнению, Горданову было бы необходимо лично видеться и объясниться с Ларисой.
- О, я бы дорого за это дал, - отвечал Горданов.
- А сколько именно? - весело вопросил Висленев.
- О
принять во внимание наглое письмо, какое он прислал ей из Москвы.
Глафира по поводу этого письма выразила изумление, а когда Лара
рассказала ей, в чем дело, она позволила себе считать это невероятным,
странным и даже просто невозможным.
- Я, к сожалению, очень хорошо знаю Горданова, - сказала она, - и знаю
все, что он способен сделать: он может убить, отравить, но писать такие
письма... нет; я не могу этому верить.
- Но это так было!
- Здесь должна быть какая-нибудь ошибка.
Лариса в самом деле стала находить, что здесь было бы очень уместно
предполагать ошибку, потому что можно ли, чтоб ей, такой красавице, было
оказано такое пренебрежение?..
Соглашаться с Глафирой Ларисе было тем приятнее, что согласие это было
в противоречии с мнением, сложившимся о Горданове в обществе людей, родных
ей по крови или преданных по чувству, а это и было то, что требовалось ее
натурой. Сутки Лара укреплялась в этом убеждении, а к концу этих суток и
всякий след сомнения в виновности Горданова исчез в душе ее. Поводом к этому
было письмо Павла Николаевича, принесенное Ларе в конвертике, надписанном
рукой ее брата. Письмо было утонченно вежливое и грустное. Горданов начинал
с того, что он находится в совершенно исключительных обстоятельствах для его
чести и потому просит, как милосердия, прочесть его строки. Потом он
передавал, что до его сведения дошел ужасный слух о письме, полученном
Ларой. Этой случайности он придавал ужасающее значение и едва в силах был
его изъяснить одним намеком, так как распространяться об этом ему не
позволяет скромность. По намекам же дело в том, что то письмо, которое
попало в руки Лары, назначено было для другой женщины, меж тем, как письмо,
написанное к Ларе, получено тою.
Кто эта женщина, очевидно страшно докучавшая собой Горданову? - это так
заняло Лару, что она не положила никакого заключения о том, насколько
вероятно объяснение Горданова. Предъявив вечером письмо, как удивительную
вещь, Глафире, Лариса прямо потребовала ее мнения: кого бы мог касаться
гордановский намек. У Лары достало духа выразить свое подозрение, не
касается ли это Синтяниной.
Глафира сначала подумала, потом пожала плечами и улыбнулась.
Лариса продолжала проверять эти подозрения; приводила недавно слышанные
ею слова Форова о женщинах крепких и молчаливых, но кусающихся, и, причисляя
Синтянину к этой категории, нашла много подозрений, что это непременно она
была втихомолку ее соперницей в любви Горданова.
Подозрения Лары перешли в уверенность, когда ей, под большою, конечно,
клятвой, была показана Глафирой фотография, изображающая генеральшу вместе с
Гордановым. Ей было страшно и гадко, глядя на это изображение; она видела
его и ему не доверяла, но это не мешало ей чаще и чаще размышлять о
Горданове. А между тем Горданов, получавший обо всем этом добрые сведения от
Глафиры, просил Жозефа пособить ему оправдаться пред его сестрой и сказал,
что он ждет от нее ответа на его письмо.
Жозеф передал это Ларе и, узнав от нее, что она не намерена отвечать
Горданову, сообщил об этом сему последнему, с добавлением, что, по его
мнению, Горданову было бы необходимо лично видеться и объясниться с Ларисой.
- О, я бы дорого за это дал, - отвечал Горданов.
- А сколько именно? - весело вопросил Висленев.
- О