ряча
пинка ногой, и все это будет один на один и тем и кончится, хотя,
разумеется, кончится далеко не так, как некогда мечтал этот чухонец, тоже
возлелеявший в себе надежду обладать и роскошною вдовой, и ее миллионами.
Ропшин предавался этим мечтам не так, как Горданов или Висленев: он
думал свою думу без шуму и, однако, тем не менее не только надеялся, но даже
имел некоторые основания думать, что его расчет повернее и пообстоятельнее,
чем у обоих других претендентов, цену которых во мнении Бодростиной он
понимал прекрасно. Внезапная смерть в Москве Кюлевейна тоже не прошла у
Ропшина без примечания: он заподозрил, что это неспроста сталось, и получил
еще новое понятие о Горданове и о Висленеве, да усмотрел кое-что и в
Глафире, наружная строгость и спиритизм которой было поставили его на
некоторое время в сильное затруднение, но он вскоре же заметил, что все это
вздор и что Глафира только рядится в благочестие. Страсть его разгоралась.
Глядя на Глафиру с робким замиранием сердца днем, он не освобождался от
своего томления ночью и думал о том блаженном часе, когда он, ничтожная
"ревельская килька", как называл его Бодростин, считавший для него высокою
даже любовь жениной горничной, завладеет самою его женой и ее состоянием.
Ропшин знал, что он может посягать на такое завладение и, укрепляясь в
этой мысли, стал наконец в ней так тверд, что Глафира начала ощущать сильное
беспокойство по поводу его притязаний, пренебречь которыми обстоятельства ей
решительно не позволяли.
Настал наконец день нового и неожиданного для нее унижения, которое
сначала носилось в виде предчувствия необходимости ухаживать за Ропшиным и
наконец явилось в форме явного сознания необходимости угождать ему.
Приходилось идти несколько далее, чем думалось...
Бесстрашную Глафиру объял некоторый страх и в ней заговорило чувство
гордости, которое надо было как-нибудь успокоить, а успокоения этого не в
чем было искать.
Генрих Иванович, в одну из уединенных прогулок Глафиры по парку,
предстал ей неожиданно и, поговорив с ней о своих постоянных теперешних
опасениях, прямо сказал, что он поставлен ею в затруднительнейшее положение
ни за что и ни про что: между тем как и Висленев, и Горданов гораздо более
его пользуются и ее сообществом, и ее вниманием.
- Бедное дитя, вы ревнуете? - молвила никак не ожидавшая такой
откровенности Глафира.
- Признаюсь вам, Глафира Васильевна, что как я ни ничтожен, но и у меня
есть сердце, и я... я вас люблю, - решился ответить Ропшин.
У Глафиры слегка сжало сердце, как будто при внезапном колебании палубы
на судне, которое до сих пор шло не качаясь, хотя по разгуливающемуся ветру
и давно уже можно было ожидать качки. Она поняла, что теперь ей, чтобы не
сплошать и не сдаться ничтожному секретарю, которого она должна была
бояться, остается только одно: проводить его как-нибудь до тех пор, пока
смерть Кюлевейна немножко позабудется, и тогда Горданов научит и натравит
Висленева покончить с ее мужем. А до тех пор... до тех пор надо лавировать и
делать посильные уступки Ропшину, ограждаясь лишь от уступок самых крайних,
которые возмущали ее как женщину. Она верила в свой ум и надеялась спустить
с рук это затруднение, пройдя его на компромиссах, которые, по ее
соображениям, должны были ей удаваться, а там наступит и желанная развяз
пинка ногой, и все это будет один на один и тем и кончится, хотя,
разумеется, кончится далеко не так, как некогда мечтал этот чухонец, тоже
возлелеявший в себе надежду обладать и роскошною вдовой, и ее миллионами.
Ропшин предавался этим мечтам не так, как Горданов или Висленев: он
думал свою думу без шуму и, однако, тем не менее не только надеялся, но даже
имел некоторые основания думать, что его расчет повернее и пообстоятельнее,
чем у обоих других претендентов, цену которых во мнении Бодростиной он
понимал прекрасно. Внезапная смерть в Москве Кюлевейна тоже не прошла у
Ропшина без примечания: он заподозрил, что это неспроста сталось, и получил
еще новое понятие о Горданове и о Висленеве, да усмотрел кое-что и в
Глафире, наружная строгость и спиритизм которой было поставили его на
некоторое время в сильное затруднение, но он вскоре же заметил, что все это
вздор и что Глафира только рядится в благочестие. Страсть его разгоралась.
Глядя на Глафиру с робким замиранием сердца днем, он не освобождался от
своего томления ночью и думал о том блаженном часе, когда он, ничтожная
"ревельская килька", как называл его Бодростин, считавший для него высокою
даже любовь жениной горничной, завладеет самою его женой и ее состоянием.
Ропшин знал, что он может посягать на такое завладение и, укрепляясь в
этой мысли, стал наконец в ней так тверд, что Глафира начала ощущать сильное
беспокойство по поводу его притязаний, пренебречь которыми обстоятельства ей
решительно не позволяли.
Настал наконец день нового и неожиданного для нее унижения, которое
сначала носилось в виде предчувствия необходимости ухаживать за Ропшиным и
наконец явилось в форме явного сознания необходимости угождать ему.
Приходилось идти несколько далее, чем думалось...
Бесстрашную Глафиру объял некоторый страх и в ней заговорило чувство
гордости, которое надо было как-нибудь успокоить, а успокоения этого не в
чем было искать.
Генрих Иванович, в одну из уединенных прогулок Глафиры по парку,
предстал ей неожиданно и, поговорив с ней о своих постоянных теперешних
опасениях, прямо сказал, что он поставлен ею в затруднительнейшее положение
ни за что и ни про что: между тем как и Висленев, и Горданов гораздо более
его пользуются и ее сообществом, и ее вниманием.
- Бедное дитя, вы ревнуете? - молвила никак не ожидавшая такой
откровенности Глафира.
- Признаюсь вам, Глафира Васильевна, что как я ни ничтожен, но и у меня
есть сердце, и я... я вас люблю, - решился ответить Ропшин.
У Глафиры слегка сжало сердце, как будто при внезапном колебании палубы
на судне, которое до сих пор шло не качаясь, хотя по разгуливающемуся ветру
и давно уже можно было ожидать качки. Она поняла, что теперь ей, чтобы не
сплошать и не сдаться ничтожному секретарю, которого она должна была
бояться, остается только одно: проводить его как-нибудь до тех пор, пока
смерть Кюлевейна немножко позабудется, и тогда Горданов научит и натравит
Висленева покончить с ее мужем. А до тех пор... до тех пор надо лавировать и
делать посильные уступки Ропшину, ограждаясь лишь от уступок самых крайних,
которые возмущали ее как женщину. Она верила в свой ум и надеялась спустить
с рук это затруднение, пройдя его на компромиссах, которые, по ее
соображениям, должны были ей удаваться, а там наступит и желанная развяз