ка с
Бодростиным, и тогда можно будет выпроводить Ропшина за двери вместе и с
Гордановым, и с невиннейшим Висленевым.
Последний и его сестра и понадобились Глафире в минуту соображений,
промелькнувших у нее по случаю выраженной Ропшиным ревности. Глафира нашла
удобным построить на них комбинацию, которая должна спутать Ропшина и
провести его.
Выслушав его пени, она сказала:
- Вот вы какой ревнивец! В наш век у нас в России это редкость.
- Я не русский, - отвечал со смирением Ропшин.
- Это очень оригинально! мне это нравится, что вы меня ревнуете, и хотя
женщины, как я, привыкшие к полной свободе своих действий, считают это
неудобным стеснением, но chacun a son caprice {Каждый имеет свои слабости
(фр.).}, и я вам позволю меня немножко ревновать
- Я бы смел просить у вас позволить мне иметь немножко права на нечто
другое.
Глафира остановилась.
- То есть что же это за просьба? - произнесла она своим густым
контральто, с отзвуком легкого смеха.
- Я просил бы позволить мне быть немножко более уверенным...
- Вера никогда не мешает
- Но трудно верить, когда... нет спокойствия... нет ничего, что бы в
моем теперешнем положении хоть немножко ясно обозначалось. Поверьте, Глафира
Васильевна, что я иногда переживаю такие минуты, что... готов не знаю что с
собой сделать.
- Vous me troublez! {Вы меня смущаете! (фр.).}
И Глафира закинула голову, причем по прекрасному лицу ее лег
красноватый оттенок заходящего солнца.
- Я не знаю, насколько это вас беспокоит, - отвечал Ропшин, - но...
зачем вы меня так мучаете?
- Я! Вас? Чем?
Глафира покраснела и независимо от солнца, но тотчас взяла другой тон
и, возвысив голос, сказала:
- О-о! mon cher ami, c est une chose insupportable {Мой дорогой друг,
это невыносимо (фр.).}, вы мне все твердите я да я, как будто все дело
только в одних вас!
И с этим она, кивнув головой, описала на земле круг хвостом своего
шумящего платья и быстрым шагом тронулась вперед.
Ропшин сробел, и ему она сугубо нравилась в этой дерзости, и он,
оставшись один посреди дорожки, думал:
"Терпение, а потом справимся".
И он в этот вечер все мечтал о русской женщине и находил в ней
особенные достоинства, особый шик, что-то еще полудикое и в то же время
мягкое, что-то такое, отчего припоминается и степь с ковылем-травой, и
златогривый конь русской сказки, и змея на солнце.
Ропшин был в поэтическом восторге и, неожиданно посетив Висленева,
отобрал у него взятые тем из библиотеки сочинения Пушкина и долго ходил по
своей комнате, тихо скандуя переложение сербской песни: "Не косись пугливым
оком; ног на воздух не мечи; в поле гладком и широком своенравно не скачи".
Поздно он уже погасил свечу, подошел к открытому окну в сад, над
которым сверху стояла луна, и еще повторил особенно ему понравившуюся
строфу: "В мерный круг твой бег направлю укороченной уздой".
С этим он юркнул в постель, под свою шертинговую простыню, и решил, что
он вел себя хорошо, что засим он пойдет еще смелее и в конце концов все
будет прекрасно.
В то время, как Ропшин уже был в полусне, и притом в приятнейшем
полусне, потому что ожившие его надежды дали ослабу томившей его страсти, он
почувствовал, что его запертая дверь слегка колышется, и кто-то зовет его по
имени.
Бодростиным, и тогда можно будет выпроводить Ропшина за двери вместе и с
Гордановым, и с невиннейшим Висленевым.
Последний и его сестра и понадобились Глафире в минуту соображений,
промелькнувших у нее по случаю выраженной Ропшиным ревности. Глафира нашла
удобным построить на них комбинацию, которая должна спутать Ропшина и
провести его.
Выслушав его пени, она сказала:
- Вот вы какой ревнивец! В наш век у нас в России это редкость.
- Я не русский, - отвечал со смирением Ропшин.
- Это очень оригинально! мне это нравится, что вы меня ревнуете, и хотя
женщины, как я, привыкшие к полной свободе своих действий, считают это
неудобным стеснением, но chacun a son caprice {Каждый имеет свои слабости
(фр.).}, и я вам позволю меня немножко ревновать
- Я бы смел просить у вас позволить мне иметь немножко права на нечто
другое.
Глафира остановилась.
- То есть что же это за просьба? - произнесла она своим густым
контральто, с отзвуком легкого смеха.
- Я просил бы позволить мне быть немножко более уверенным...
- Вера никогда не мешает
- Но трудно верить, когда... нет спокойствия... нет ничего, что бы в
моем теперешнем положении хоть немножко ясно обозначалось. Поверьте, Глафира
Васильевна, что я иногда переживаю такие минуты, что... готов не знаю что с
собой сделать.
- Vous me troublez! {Вы меня смущаете! (фр.).}
И Глафира закинула голову, причем по прекрасному лицу ее лег
красноватый оттенок заходящего солнца.
- Я не знаю, насколько это вас беспокоит, - отвечал Ропшин, - но...
зачем вы меня так мучаете?
- Я! Вас? Чем?
Глафира покраснела и независимо от солнца, но тотчас взяла другой тон
и, возвысив голос, сказала:
- О-о! mon cher ami, c est une chose insupportable {Мой дорогой друг,
это невыносимо (фр.).}, вы мне все твердите я да я, как будто все дело
только в одних вас!
И с этим она, кивнув головой, описала на земле круг хвостом своего
шумящего платья и быстрым шагом тронулась вперед.
Ропшин сробел, и ему она сугубо нравилась в этой дерзости, и он,
оставшись один посреди дорожки, думал:
"Терпение, а потом справимся".
И он в этот вечер все мечтал о русской женщине и находил в ней
особенные достоинства, особый шик, что-то еще полудикое и в то же время
мягкое, что-то такое, отчего припоминается и степь с ковылем-травой, и
златогривый конь русской сказки, и змея на солнце.
Ропшин был в поэтическом восторге и, неожиданно посетив Висленева,
отобрал у него взятые тем из библиотеки сочинения Пушкина и долго ходил по
своей комнате, тихо скандуя переложение сербской песни: "Не косись пугливым
оком; ног на воздух не мечи; в поле гладком и широком своенравно не скачи".
Поздно он уже погасил свечу, подошел к открытому окну в сад, над
которым сверху стояла луна, и еще повторил особенно ему понравившуюся
строфу: "В мерный круг твой бег направлю укороченной уздой".
С этим он юркнул в постель, под свою шертинговую простыню, и решил, что
он вел себя хорошо, что засим он пойдет еще смелее и в конце концов все
будет прекрасно.
В то время, как Ропшин уже был в полусне, и притом в приятнейшем
полусне, потому что ожившие его надежды дали ослабу томившей его страсти, он
почувствовал, что его запертая дверь слегка колышется, и кто-то зовет его по
имени.