отсутствию. Наблюдательное око Глафиры это видело и
предусматривало все, чем можно воспользоваться из этого недовольства.
Глафире, стоявшей уже на самом рубеже исполнения ее давнего замысла -
убить мужа и овладеть его состоянием, была очень невыгодна молва, что между
нею и Гордановым есть какой-либо остаток привязанности. Горданов же был ей,
конечно, необходим, потому что, кроме него, она ни на кого не могла
положиться в этом трудном деле, за которое, не желая ничем рисковать, сама
взяться не хотела, точно так же, как не намерен был подвергать себя
непосредственному риску и Горданов, предоставивший к завершению всего плана
омраченного Жозефа. Но Жозеф без Горданова то же, что тело без души, а
Горданов, подозреваемый в сердечной интимности с Глафирой, опять неудобен и
опасен. Всякая неловкость с его стороны ее компрометировала бы, а его
неудача прямо выдала бы ее. Глафира никогда не упускала этого из вида и
потому ревностно заботилась о так называемых "ширмах". Заметив, что Лара в
девушках начала серьезно нравиться Горданову, Бодростина испугалась, чтобы
Павел Николаевич как-нибудь не женился и тогда, с утратой выгод от вдовства
Глафиры, не охладел бы к "общему делу"; но теперь замужняя Лариса была
такими прелестными ширмами, расставить которые между собою и своим браво
Глафира желала и даже считала необходимым, особенно теперь, когда она впала
в новое беспокойство от изъявленного Михаилом Андреевичем намерения передать
ей все состояние по новому духовному завещанию, в отмену того. которое
некогда сожгла Глафира пред глазами Ропшина, подменив фальшивым. Теперь было
ровно не за что убивать Михаила Андреевича, и между тем теперь-то и настала
необходимость его убить, и эта необходимость росла и увеличивалась
ежесекундно. Чем старик решительнее говорил с Ропшиным о своем намерении
немедленно взять прежде отданное завещание, тем гибель его становилась ближе
и неотвратимее. Это признал даже сам Ропшин, изнемогавший от страха при
мысли о том, что произойдет, когда пакет будет взят и Бодростин увидит, как
он был предательски и коварно обманут.
- Тогда все мы погибнем, - говорил он Глафире, только что сообщив пред
этим, что уже написано новое завещание и что Михаил Андреевич хочет
немедленно заменить им то, которое хранится в Москве.
Бодростиной настала новая забота успокоивать Ропшина, что в эту пору
уже было далеко не так легко, как во время оно, потому что теперь Ропшин
страшился не того, что его прогонят с места, а ему грозила серьезная
опасность повозить тачку в Нерчинских рудниках. Правда, Глафира в тайной
аудиенции клялась ему, что, в случае несчастия, она все возьмет на себя, но
он, видимо, мало верил ее клятвам и плохо ими успокоивался. Неприступной
Глафире Васильевне оставалось одно: опоить его как дурманом страстию и
усыпить его тревоги, но... Глафира не могла принудить себя идти с этим
человеком далее кокетства, а этого уже было мало. Ропшин стал для нее самым
опасным из преданных ей людей: она замирала от страха, что он в одну
прелестную минуту кинется в ноги ее Мужу и во всем повинится, так как в этом
Ропшин имел слабую надежду на пренебрежительное прощение со стороны
Бодростина. Зная барские замашки Михаила Андреевича, лояльный юноша уповал,
что Бодростин плюнет ему в лицо, выгонит его вон, может быть, даст сго
предусматривало все, чем можно воспользоваться из этого недовольства.
Глафире, стоявшей уже на самом рубеже исполнения ее давнего замысла -
убить мужа и овладеть его состоянием, была очень невыгодна молва, что между
нею и Гордановым есть какой-либо остаток привязанности. Горданов же был ей,
конечно, необходим, потому что, кроме него, она ни на кого не могла
положиться в этом трудном деле, за которое, не желая ничем рисковать, сама
взяться не хотела, точно так же, как не намерен был подвергать себя
непосредственному риску и Горданов, предоставивший к завершению всего плана
омраченного Жозефа. Но Жозеф без Горданова то же, что тело без души, а
Горданов, подозреваемый в сердечной интимности с Глафирой, опять неудобен и
опасен. Всякая неловкость с его стороны ее компрометировала бы, а его
неудача прямо выдала бы ее. Глафира никогда не упускала этого из вида и
потому ревностно заботилась о так называемых "ширмах". Заметив, что Лара в
девушках начала серьезно нравиться Горданову, Бодростина испугалась, чтобы
Павел Николаевич как-нибудь не женился и тогда, с утратой выгод от вдовства
Глафиры, не охладел бы к "общему делу"; но теперь замужняя Лариса была
такими прелестными ширмами, расставить которые между собою и своим браво
Глафира желала и даже считала необходимым, особенно теперь, когда она впала
в новое беспокойство от изъявленного Михаилом Андреевичем намерения передать
ей все состояние по новому духовному завещанию, в отмену того. которое
некогда сожгла Глафира пред глазами Ропшина, подменив фальшивым. Теперь было
ровно не за что убивать Михаила Андреевича, и между тем теперь-то и настала
необходимость его убить, и эта необходимость росла и увеличивалась
ежесекундно. Чем старик решительнее говорил с Ропшиным о своем намерении
немедленно взять прежде отданное завещание, тем гибель его становилась ближе
и неотвратимее. Это признал даже сам Ропшин, изнемогавший от страха при
мысли о том, что произойдет, когда пакет будет взят и Бодростин увидит, как
он был предательски и коварно обманут.
- Тогда все мы погибнем, - говорил он Глафире, только что сообщив пред
этим, что уже написано новое завещание и что Михаил Андреевич хочет
немедленно заменить им то, которое хранится в Москве.
Бодростиной настала новая забота успокоивать Ропшина, что в эту пору
уже было далеко не так легко, как во время оно, потому что теперь Ропшин
страшился не того, что его прогонят с места, а ему грозила серьезная
опасность повозить тачку в Нерчинских рудниках. Правда, Глафира в тайной
аудиенции клялась ему, что, в случае несчастия, она все возьмет на себя, но
он, видимо, мало верил ее клятвам и плохо ими успокоивался. Неприступной
Глафире Васильевне оставалось одно: опоить его как дурманом страстию и
усыпить его тревоги, но... Глафира не могла принудить себя идти с этим
человеком далее кокетства, а этого уже было мало. Ропшин стал для нее самым
опасным из преданных ей людей: она замирала от страха, что он в одну
прелестную минуту кинется в ноги ее Мужу и во всем повинится, так как в этом
Ропшин имел слабую надежду на пренебрежительное прощение со стороны
Бодростина. Зная барские замашки Михаила Андреевича, лояльный юноша уповал,
что Бодростин плюнет ему в лицо, выгонит его вон, может быть, даст сго