деле брака Ларисы Платоновны. Он кончен, пошабашен,
и крест на нем водружен.
Обе дамы остро смотрели на майора, под грубыми словами которого давно
слышали огорчавшую его тяжелую драму.
Филетер Иванович постоял, отворотясь, у окна и, с большими хитростями
стянув на усы слезу, быстрым движением обтер рукавом щеку и, оборотясь к
жене, проговорил мягким, сострадательным голосом:
- Да, мой друг Лара, - это кончено.
- Разве он тебе это сказал?
- Нет, не сказал. Это-то и скверно. Я не верю тем, кто говорит, что он
расстанется: эти разводятся и сводятся как петербургские мосты, но кто молча
это задумал, как Подозеров, тот это сделает крепко.
- Ты, Фор, ведь можешь ошибаться?
- Не-ет; нет, я не ошибаюсь! Он это решил.
- Этому надо помочь; это надо уладить.
- Этому невозможно помочь.
- Он должен же пожалеть самого себя, если не ее.
- Нет, он себя не пожалеет.
- Разбитая жизнь...
- Что ему разбитая жизнь? Пусть возьмет меня господин черт, если я не
видел, как в его глазах сверкнул Испанский Дворянин, когда пришлось сблизить
имя Горданова с именем его жены! Нет, ей нет теперь спасенья. Этот брак
расторгнут - и четвертое мое убеждение "кувырком"! Я видел, как этот кроткий
пейзаж прореяло тихою молоньей, и убедился, что испанские дворяне - народ
страшный и прекрасный, а вслед за тем "кувырком" пошло пятое убеждение, что
свободу женщин состроят не ораторы этого слова, а такие благодатные натуры,
как мой поп Евангел, который плакал со своею женой, что она влюблена, да
советовал ей от него убежать. А за этим шестое: я разубедился, чтобы могли
заставить серьезно относиться к себе женщин моралисты и эмансипаторы; нет,
это опять-таки те же испанские дворяне сделают. Наконец, если вам угодно, я
получил новое убеждение. Я убедился, что и эту силу испанского дворянства
создала тоже женщина, то есть высокий, высокий идеал женщины при котором все
низшие комбинации бессильны ни восторгать, ни огорчать. Глядя на этого
Подозерова, с каким он достоинством встретил нанесенное ему оскорбление и
как гордо, спокойно и высоко стал над ним, я понял, что идеал есть
величайшая сила, что искренний идеалист непобедим и что я всю жизнь мою
заблуждался и говорил вздор, ибо я сам есть пламеннейший идеалист,
скрывавшийся под чужою кличкой. Да-с; этакие пертурбации над собою,
милостивые государыни, перенести нелегко, а я их только что перенес и вот я
почему зол.
И майор замолчал. Ему никто не отвечал: жена его сидела глядя на
генеральшу, а та скоро и скоро метала иголкой, стараясь опахнуть рукой свое
зардевшееся лицо. Внутреннее волнение, которое ощущали обе эти женщины,
отняло у них охоту к слову, но зато они в это время обе без речей понимали в
ком эта сила, обессиливающая все низшие комбинации в человеке, для которого
любовь не одно лишь обладанье, а неодолимая тяга к постижению высшего
счастия в соревновании существу, нас превышающему в своей силе правды, добра
и самоотвержения.
Глава тридцать первая
Чего достиг Ропшин
Лариса, пробыв четыре дня у Бодростиной и притом оскорбясь на то, что
она здесь гостила в то самое время, когда муж ее был в городе, не могла
придумать, как ей возвратиться с наибольшим сохранением своего достоинства,
сильно страдавшего, по ее мнению, от той невозмутимости, с которою муж
отнесся к ее
и крест на нем водружен.
Обе дамы остро смотрели на майора, под грубыми словами которого давно
слышали огорчавшую его тяжелую драму.
Филетер Иванович постоял, отворотясь, у окна и, с большими хитростями
стянув на усы слезу, быстрым движением обтер рукавом щеку и, оборотясь к
жене, проговорил мягким, сострадательным голосом:
- Да, мой друг Лара, - это кончено.
- Разве он тебе это сказал?
- Нет, не сказал. Это-то и скверно. Я не верю тем, кто говорит, что он
расстанется: эти разводятся и сводятся как петербургские мосты, но кто молча
это задумал, как Подозеров, тот это сделает крепко.
- Ты, Фор, ведь можешь ошибаться?
- Не-ет; нет, я не ошибаюсь! Он это решил.
- Этому надо помочь; это надо уладить.
- Этому невозможно помочь.
- Он должен же пожалеть самого себя, если не ее.
- Нет, он себя не пожалеет.
- Разбитая жизнь...
- Что ему разбитая жизнь? Пусть возьмет меня господин черт, если я не
видел, как в его глазах сверкнул Испанский Дворянин, когда пришлось сблизить
имя Горданова с именем его жены! Нет, ей нет теперь спасенья. Этот брак
расторгнут - и четвертое мое убеждение "кувырком"! Я видел, как этот кроткий
пейзаж прореяло тихою молоньей, и убедился, что испанские дворяне - народ
страшный и прекрасный, а вслед за тем "кувырком" пошло пятое убеждение, что
свободу женщин состроят не ораторы этого слова, а такие благодатные натуры,
как мой поп Евангел, который плакал со своею женой, что она влюблена, да
советовал ей от него убежать. А за этим шестое: я разубедился, чтобы могли
заставить серьезно относиться к себе женщин моралисты и эмансипаторы; нет,
это опять-таки те же испанские дворяне сделают. Наконец, если вам угодно, я
получил новое убеждение. Я убедился, что и эту силу испанского дворянства
создала тоже женщина, то есть высокий, высокий идеал женщины при котором все
низшие комбинации бессильны ни восторгать, ни огорчать. Глядя на этого
Подозерова, с каким он достоинством встретил нанесенное ему оскорбление и
как гордо, спокойно и высоко стал над ним, я понял, что идеал есть
величайшая сила, что искренний идеалист непобедим и что я всю жизнь мою
заблуждался и говорил вздор, ибо я сам есть пламеннейший идеалист,
скрывавшийся под чужою кличкой. Да-с; этакие пертурбации над собою,
милостивые государыни, перенести нелегко, а я их только что перенес и вот я
почему зол.
И майор замолчал. Ему никто не отвечал: жена его сидела глядя на
генеральшу, а та скоро и скоро метала иголкой, стараясь опахнуть рукой свое
зардевшееся лицо. Внутреннее волнение, которое ощущали обе эти женщины,
отняло у них охоту к слову, но зато они в это время обе без речей понимали в
ком эта сила, обессиливающая все низшие комбинации в человеке, для которого
любовь не одно лишь обладанье, а неодолимая тяга к постижению высшего
счастия в соревновании существу, нас превышающему в своей силе правды, добра
и самоотвержения.
Глава тридцать первая
Чего достиг Ропшин
Лариса, пробыв четыре дня у Бодростиной и притом оскорбясь на то, что
она здесь гостила в то самое время, когда муж ее был в городе, не могла
придумать, как ей возвратиться с наибольшим сохранением своего достоинства,
сильно страдавшего, по ее мнению, от той невозмутимости, с которою муж
отнесся к ее