ом.
- А в чем же?
- А хоть бы в том, например, что некоторые убеждения мои начинают
лететь "кувырком", как в некотором роде честь изображаемой ныне на театрах
Прекрасной Алены.
- Ну да: твои убеждения! Какие там у тебя убеждения? Майор не обиделся,
но попросил так не говорить и старался внушить, что у него есть, или по
крайней мере были, убеждения и даже очень последовательные, во главе
которых, например, стояло убеждение, что род людской хоть понемножечку все
умнеет, тогда как он глупеет. Майор рассказал, что их зовут на суд за дуэль,
и что Андрей Иванович Подозеров ни более ни менее как желает, чтобы, при
следствии о дуэли его с Гордановым, не выдавать этого негодяя с его
предательством и оставить все это втуне.
- Так, дескать, была дуэль, да и только.
- Что же это за фантазия еще?
- А вот извольте спросить: а я это понимаю: достопочтенная племянница
моей жены, Лариса Платоновна, пребывая у господ Бодростиных, имела свидание
с господином Гордановым...
- Ты врешь! - прибавила майорша.
- Ничего я не вру-с, она имела с господином Гордановым свидание и
объяснение; она убедилась во всей его пред всеми правоте и невинности;
была тронута его великодушием...
- Ты врешь, Форов!
- Да фу, черт возьми совсем: не вру я, а правду говорю! Она была всем,
всем тронута, потому что я иначе не могу себе объяснить письма, которое она
прислала своему мужу с радостною вестью, что Горданов оказался вовсе ни в
чем пред ней не виноватым, а у Подозерова просит извинения и не хочет
поддерживать того обвинения, что будто мы в него стреляли предательски.
- Она с ума сошла!
- Нет-с, не сошла, а это совсем другое; эта дама желает иметь своего
Адама, который плясал бы по ее дудке, и вот второе мое убеждение
полетело кувырком: я был убежден, что у женщин взаправду идет дело о
серьезности их положения, а им нужна только лесть, чему-нибудь это все равно
- хоть уму, или красоте, или добродетели, уменью солить огурцы, или
"работать над Боклем". Лишь бы лесть, и отныне я убежден, что ловко льстя
добродетели женщины, легко можно овладеть добродетелью самой
добродетельнейшей. Я даже имею один такой пример.
- Далее?
- А далее то, что я был убежден в расширении чувства строгой
справедливости в человечестве и разубедился и в этом: я вижу, что теперь
просто какое-то царство негодяев, ибо их считают своею обязанностию щадить
те самые черные люди, которых те топят. Господин Подозеров не моего романа,
но я его всегда считал отличным буржуа, и вдруг этот буржуа становится на
рыцарские ходули и вещает мне, что он ни одного слова не скажет против
Горданова, что он не может позволить ему превзойти себя в великодушии; что
он не может заставить себя стоять на одной доске с этим... прощелыгой; что
он мстит ему тем, что его презирает-с.
- Одним словом, целая комедия: один великодушнее другого, а другой
великодушнее одного.
- Если презрение есть великодушие, то будь по-твоему, но тут нет места
никакому великодушию, тут именно одно презрение и гордость, сатанински
воспрянувшая при одном сближении, которое его жена сделала между ним и
Гордановым. Я вас, милостивые государыни, предупреждаю, что дело кончено!
Понимаете-с; я говорю не о деле с дуэлью, которое теперь кончится,
разумеется, вздором, а о
- А в чем же?
- А хоть бы в том, например, что некоторые убеждения мои начинают
лететь "кувырком", как в некотором роде честь изображаемой ныне на театрах
Прекрасной Алены.
- Ну да: твои убеждения! Какие там у тебя убеждения? Майор не обиделся,
но попросил так не говорить и старался внушить, что у него есть, или по
крайней мере были, убеждения и даже очень последовательные, во главе
которых, например, стояло убеждение, что род людской хоть понемножечку все
умнеет, тогда как он глупеет. Майор рассказал, что их зовут на суд за дуэль,
и что Андрей Иванович Подозеров ни более ни менее как желает, чтобы, при
следствии о дуэли его с Гордановым, не выдавать этого негодяя с его
предательством и оставить все это втуне.
- Так, дескать, была дуэль, да и только.
- Что же это за фантазия еще?
- А вот извольте спросить: а я это понимаю: достопочтенная племянница
моей жены, Лариса Платоновна, пребывая у господ Бодростиных, имела свидание
с господином Гордановым...
- Ты врешь! - прибавила майорша.
- Ничего я не вру-с, она имела с господином Гордановым свидание и
объяснение; она убедилась во всей его пред всеми правоте и невинности;
была тронута его великодушием...
- Ты врешь, Форов!
- Да фу, черт возьми совсем: не вру я, а правду говорю! Она была всем,
всем тронута, потому что я иначе не могу себе объяснить письма, которое она
прислала своему мужу с радостною вестью, что Горданов оказался вовсе ни в
чем пред ней не виноватым, а у Подозерова просит извинения и не хочет
поддерживать того обвинения, что будто мы в него стреляли предательски.
- Она с ума сошла!
- Нет-с, не сошла, а это совсем другое; эта дама желает иметь своего
Адама, который плясал бы по ее дудке, и вот второе мое убеждение
полетело кувырком: я был убежден, что у женщин взаправду идет дело о
серьезности их положения, а им нужна только лесть, чему-нибудь это все равно
- хоть уму, или красоте, или добродетели, уменью солить огурцы, или
"работать над Боклем". Лишь бы лесть, и отныне я убежден, что ловко льстя
добродетели женщины, легко можно овладеть добродетелью самой
добродетельнейшей. Я даже имею один такой пример.
- Далее?
- А далее то, что я был убежден в расширении чувства строгой
справедливости в человечестве и разубедился и в этом: я вижу, что теперь
просто какое-то царство негодяев, ибо их считают своею обязанностию щадить
те самые черные люди, которых те топят. Господин Подозеров не моего романа,
но я его всегда считал отличным буржуа, и вдруг этот буржуа становится на
рыцарские ходули и вещает мне, что он ни одного слова не скажет против
Горданова, что он не может позволить ему превзойти себя в великодушии; что
он не может заставить себя стоять на одной доске с этим... прощелыгой; что
он мстит ему тем, что его презирает-с.
- Одним словом, целая комедия: один великодушнее другого, а другой
великодушнее одного.
- Если презрение есть великодушие, то будь по-твоему, но тут нет места
никакому великодушию, тут именно одно презрение и гордость, сатанински
воспрянувшая при одном сближении, которое его жена сделала между ним и
Гордановым. Я вас, милостивые государыни, предупреждаю, что дело кончено!
Понимаете-с; я говорю не о деле с дуэлью, которое теперь кончится,
разумеется, вздором, а о