покачала головой и проговорила:
- Нет, кончено все: не она тебя не любит, а ты, Андрюша, к ней
равнодушен. Иначе бы так не рассуждал. Жалко мне вас, жалко; очень уж вы оба
себя уважаете, лучше бы этого немножко поменьше.
- И главное, что все это не так, - неосторожно молвила, совсем
прощаясь, генеральша.
- И именно не так: ох, я вижу, вижу, что тебя что-то другое делает
таким неуязвимым и спокойным.
- Вы отчасти правы; но знаете ли, что это такое?
- То-то не знаю, а хотела бы знать.
- Я вас удовлетворю. В жизни моей я пламенно добивался одного:
господства над собою, и нынешняя жизнь моя дает обильную пищу этому труду,
другого же я ничего не ищу, потому что мне ничего искать не хочется.
Катерина Астафьевна еще раз качнула головой, и гости вышли. Лариса видела,
как они сошли со двора, и пошла рядом и слышала, как Синтянина сказала
Подозерову:
- Вы, Андрей Иванович, совершеннейший чудак, и Катя верно отгадывает,
что вы уж через меру себя уважаете.
- Да, это быть может, но это единственное средство быть достойным того,
что дороже обрывков ничтожного счастия.
Лара вернулась домой почти одновременно с мужем, который ее встретил,
испугался немножко ее бледности и никак не мог добиться, где она была.
Она сидела бледная и, держа в своих руках руки мужа, глядела на него
острым лихорадочным взглядом.
- Что с тобой, Лариса? - молвил муж. - Ты, может быть, больна?
- Нет; но... видела тебя...
- Ах, да, я был у Форовых и проводил оттуда генеральшу. Лариса изо всех
сил сжала руки мужа и прошептала:
- Бога ради... оставь ее.
- Что за просьба, Лара?
- Я умоляю тебя! - и Лара заплакала.
- Мой милый друг, - отвечал Подозеров, - я тебя не понимаю, ты видишь,
я постоянно занят и живу, никого не видя, один в деревне... За что же ты
хочешь лишить меня старых друзей?
- Я буду жить с тобою в деревне.
- Ты соскучишься.
- О, нет, нет, я не соскучусь.
- Ну, прекрасно; это можно будет только летом, когда я устрою
что-нибудь более чем две комнаты, в которых мещуся; но и тогда, Лариса, я не
могу оставить моих друзей.
- Не можешь?
- Нет, не могу, да и для чего тебе это?
Был момент, удобный для самых задушевных объяснений, но Лариса им не
воспользовалась: она встала, ушла к себе и заперлась.
Так и продолжалась жизнь наших супругов в течение целого года: со
стороны мужа шла ровная предупредительность, а со стороны Лары - натянутое
молчание, прерывавшееся для разнообразия лишь вспышками вроде описанной и
заключавшееся тоже внезапным обрывом на недоговоренном слове. Один мотив
неудовольствия оставался неизменным: это ревность к генеральше, и как скоро
это раз прорвалось наружу и из тайны Лары и ее мужа сделалось известно всему
дому, с нею уже не было мирной справы. Александра Ивановна смутилась этим
известием, стала тщательно удаляться от встреч с Ларой и еще более с ее
мужем; генерал, от внимания которого не могло укрыться это охлаждение,
только улыбнулся и назвал Лару "дурой", сказав:
- Она судит, верно, по себе-с.
Форов сказал "наплевать", а Катерина Астафьевна, которая была первою из
набредших на мысль о существовании такой ревности и последнею из отрицавших
ее на словах, наконец разошлась с племянницей далее всех. Это последовало
после отчаянной схватки, на которую ма