онимала, что она легко могла всем надоесть своим тяжелым, неприятным
характером, и она даже оплакала это несчастие и почувствовала неодолимое
влечение поехать к Бодростиной, видеть брата и Глафиру, которая никогда не
говорила с нею сурово и всегда ею любовалась.
В тот же вечер Лариса сидела в комнате, где пред открытым окном в сад
помещался в глубоком кресле Жозеф, покрытый легким шелковым шлафроком, из
отставного гардероба Бодростина, и в белом ночном колпаке, позаимствованном
оттуда же.
Жозеф не говорил сестре о деньгах, а она его о них не спрашивала. К
тому же брат и сестра почти не оставались наедине, потому что Глафира
Васильевна считала своею обязанностию ласкать "бедную Лару". Лариса провела
ночь в смежной с Глафирой комнате и долго говорила о своем житье, о муже, о
тетке, о Синтяниной, о своем неодолимом от последней отвращении.
- Я не понимаю, что это такое, - передавала она, - я знаю, что она
очень честная и добрая женщина, но в ней есть что-то такое... что я не могу
переносить.
- В ней слишком много самоуверенности и гордости собою.
- Нет; она ко мне всегда была добра, но... я все это приписываю тому,
что о ней так много, много мне говорят: ну, я хуже ее, ну, я не могу быть
таким совершенством, но... не убить же мне себя за это.
- Полно, Лара, ты не знаешь себе цены! - перебила Бодростина. - Ты
везде и всегда будешь отличена и замечена.
На Ларису повеяло приятным ароматом этой нехитрой лести, и она начала
снисходительно великодушничать, настаивая, что во всяком случае признает за
Синтяниной достоинства, но... что ей с нею тяжело, и гораздо легче с людьми
простыми, грешными и отпускающими чужие прегрешения.
Бодростина одобрила ее чувства, и Лара, проснувшись утром,
почувствовала себя прекрасно: день провела весело, хотя и волновалась
слегка, что не приехал бы муж и не было бы ему очень неприятно, что она
остается в бодростинском обществе. Но Глафира, заметив это, выразила
готовность не удерживать Ларису, чтоб избавить ее от неприятностей и
перетолков. Лара сейчас же это отвергла и провела день и вечер с братом и с
Глафирой, а ночь - исключительно с одною последнею, и на второе утро
почувствовала себя еще бодрее и веселее. Доброго настроения ее духа нимало
не испортила даже откровенность Жозефа, который, наконец, решился признаться
сестре, что он прогусарил ее деньгами, но только уже не оправдывался тем,
что его обокрали, как он думал сказать прежде, а прямо открылся, что,
переехав границу, куда должен был бежать от преследования за дуэль, он в
первом же городе попал на большую игру и, желая поправить трудные
обстоятельства, рискнул, и сначала очень много выиграл, но увлекся, не умел
вовремя забастовать и проигрался в пух.
Лара не расспрашивала его, как и чем он намерен жить далее и в каком
положении его дела, но Жозеф был любопытнее и искренно подивился, что
сестрин дом до сих пор не продан.
- Как это ты извернулась? - спросил он и, получив в ответ, что
Подозеров как-то сделался с кредиторами, похвалил зятя и сказал, что он
человек аккуратный и деловой и в буржуазной честности ему отказать
невозможно.
Но час спустя после этого мнение Жозефа о Подозерове жестоко
изменилось. Поводом к этому послужило маленькое обстоятельство, которого
Висленев никак
характером, и она даже оплакала это несчастие и почувствовала неодолимое
влечение поехать к Бодростиной, видеть брата и Глафиру, которая никогда не
говорила с нею сурово и всегда ею любовалась.
В тот же вечер Лариса сидела в комнате, где пред открытым окном в сад
помещался в глубоком кресле Жозеф, покрытый легким шелковым шлафроком, из
отставного гардероба Бодростина, и в белом ночном колпаке, позаимствованном
оттуда же.
Жозеф не говорил сестре о деньгах, а она его о них не спрашивала. К
тому же брат и сестра почти не оставались наедине, потому что Глафира
Васильевна считала своею обязанностию ласкать "бедную Лару". Лариса провела
ночь в смежной с Глафирой комнате и долго говорила о своем житье, о муже, о
тетке, о Синтяниной, о своем неодолимом от последней отвращении.
- Я не понимаю, что это такое, - передавала она, - я знаю, что она
очень честная и добрая женщина, но в ней есть что-то такое... что я не могу
переносить.
- В ней слишком много самоуверенности и гордости собою.
- Нет; она ко мне всегда была добра, но... я все это приписываю тому,
что о ней так много, много мне говорят: ну, я хуже ее, ну, я не могу быть
таким совершенством, но... не убить же мне себя за это.
- Полно, Лара, ты не знаешь себе цены! - перебила Бодростина. - Ты
везде и всегда будешь отличена и замечена.
На Ларису повеяло приятным ароматом этой нехитрой лести, и она начала
снисходительно великодушничать, настаивая, что во всяком случае признает за
Синтяниной достоинства, но... что ей с нею тяжело, и гораздо легче с людьми
простыми, грешными и отпускающими чужие прегрешения.
Бодростина одобрила ее чувства, и Лара, проснувшись утром,
почувствовала себя прекрасно: день провела весело, хотя и волновалась
слегка, что не приехал бы муж и не было бы ему очень неприятно, что она
остается в бодростинском обществе. Но Глафира, заметив это, выразила
готовность не удерживать Ларису, чтоб избавить ее от неприятностей и
перетолков. Лара сейчас же это отвергла и провела день и вечер с братом и с
Глафирой, а ночь - исключительно с одною последнею, и на второе утро
почувствовала себя еще бодрее и веселее. Доброго настроения ее духа нимало
не испортила даже откровенность Жозефа, который, наконец, решился признаться
сестре, что он прогусарил ее деньгами, но только уже не оправдывался тем,
что его обокрали, как он думал сказать прежде, а прямо открылся, что,
переехав границу, куда должен был бежать от преследования за дуэль, он в
первом же городе попал на большую игру и, желая поправить трудные
обстоятельства, рискнул, и сначала очень много выиграл, но увлекся, не умел
вовремя забастовать и проигрался в пух.
Лара не расспрашивала его, как и чем он намерен жить далее и в каком
положении его дела, но Жозеф был любопытнее и искренно подивился, что
сестрин дом до сих пор не продан.
- Как это ты извернулась? - спросил он и, получив в ответ, что
Подозеров как-то сделался с кредиторами, похвалил зятя и сказал, что он
человек аккуратный и деловой и в буржуазной честности ему отказать
невозможно.
Но час спустя после этого мнение Жозефа о Подозерове жестоко
изменилось. Поводом к этому послужило маленькое обстоятельство, которого
Висленев никак