ы, была и своенравна, и не
умна.
- Ты этого не знаешь.
- Напротив, знаю, а то вы, батюшка, по своему иезуитству изволите это
отрицать
- Ты врешь.
- Прекрасно! Значит, вы одобряете, как она мужа в наем отдавала?
- Ага! - продолжал Форов, - и все красавицы таковы, и потому-то
справедливая природа так и разделяет, что одним дает красоту, а другим - ум
и добродетель.
- Дядя, но ведь это уже в самом деле... по крайней мере резкость: вы
второй раз называете меня дурой.
- Да, ты постоянно резок; даже уж очень резок, - вмешался Евангел и
пояснил мягко, что хотя замеченный Форовым раздел действительно как будто
существует, но в этом виновата не природа, для которой нет оснований
обделять прекрасное тело добрыми свойствами, а виноваты в том люди, потому
что они красавицам больше прощают, больше льстятся и тем кружат им головы и
портят сердца, делают их своенравными, заносчивыми, и тогда уж плохо тем,
кому придется с такою женщиной жить.
- Все это ложь, все расточаемая ложь виновата, - твердил он, - и
таковых испорченных красавиц надо обильно жалеть, потому что как бы они
могли быть прекрасны, сколько бы они счастья могли принести и себе, и семье,
а между тем, как они часто живут только на горе себе и на горе другим. Ведь
это предосадно-с, преобидно и преоскорбительно - и вы, Лариса Платоновна,
когда вам Бог дарует дочку, подобную вам своею красой, блюдите, Бога
ради, сей прелестный цветок от дыхания лести, сделайте милость,
воспрепятствуйте этому грубому мнению, которое имеет насчет красоты ваш
циник-дядя: он врет, что красотой успешнее играть на низших регистрах;
нет-с, красота, как совершенство природы, должна брать могучие и гармоничные
аккорды на самых высших регистрах. Разве не Агнесса Сорель воскресила
чувство чести в Карле Седьмом? Разве не Ментенон поселила в Людовике
Четырнадцатом любовь к ученым? Разве красота не совершала Данииловых чудес
укрощения зверей; разве не показала этого, например, прелестная Дивке над
датским Христианом; Настасья Романовна - над нашим Грозным?..
- Ну, пошел причитать! - сказал, смеясь, Форов.
- Именно причитаю, именно причитаю, потому что я долго слушал твою
грубость, а в моих устах дрожит хвала Творцу, в Его прелестнейших творениях,
и я... я на себе испытал возвышающее действие красоты на высшие регистры
моих способностей. Да-с; область красы это самый высокий регистр, она всегда
на меня действует. Не могу я видеть ваших затруднений; пусть Филетер
остается при жене, а я вас сопровожду к супругу. Да, сейчас сопровожду.
И Евангел сбегал, нанял бодрую тройку ямских коней и через час катил в
сумеречной мгле, населяя мреющую даль образами своей фантазии, в которой
роились истина, добро и красота, и красота во всем: в правде, в добре, в
гармонии. Он всячески старался развлекать молчаливую Лару и все
вдохновлялся, все говорил и все старался оправдать, всему найти извинение.
Время пролетело незаметно.
- А вот что-то сереет, - заметил Евангел, - и я слышу собачий лай:
неужто мы это уже приехали?
- Приехали, - отвечал ямщик.
- Фу, как скоро!
- Лошадок не пожалел, да и ты, батюшка, больно уж складно говоришь и
время крадешь.
Евангел на это ничего не отвечал: он с предупредительной угодливостью
высаживал Лару, и они, пройдя через небол
умна.
- Ты этого не знаешь.
- Напротив, знаю, а то вы, батюшка, по своему иезуитству изволите это
отрицать
- Ты врешь.
- Прекрасно! Значит, вы одобряете, как она мужа в наем отдавала?
- Ага! - продолжал Форов, - и все красавицы таковы, и потому-то
справедливая природа так и разделяет, что одним дает красоту, а другим - ум
и добродетель.
- Дядя, но ведь это уже в самом деле... по крайней мере резкость: вы
второй раз называете меня дурой.
- Да, ты постоянно резок; даже уж очень резок, - вмешался Евангел и
пояснил мягко, что хотя замеченный Форовым раздел действительно как будто
существует, но в этом виновата не природа, для которой нет оснований
обделять прекрасное тело добрыми свойствами, а виноваты в том люди, потому
что они красавицам больше прощают, больше льстятся и тем кружат им головы и
портят сердца, делают их своенравными, заносчивыми, и тогда уж плохо тем,
кому придется с такою женщиной жить.
- Все это ложь, все расточаемая ложь виновата, - твердил он, - и
таковых испорченных красавиц надо обильно жалеть, потому что как бы они
могли быть прекрасны, сколько бы они счастья могли принести и себе, и семье,
а между тем, как они часто живут только на горе себе и на горе другим. Ведь
это предосадно-с, преобидно и преоскорбительно - и вы, Лариса Платоновна,
когда вам Бог дарует дочку, подобную вам своею красой, блюдите, Бога
ради, сей прелестный цветок от дыхания лести, сделайте милость,
воспрепятствуйте этому грубому мнению, которое имеет насчет красоты ваш
циник-дядя: он врет, что красотой успешнее играть на низших регистрах;
нет-с, красота, как совершенство природы, должна брать могучие и гармоничные
аккорды на самых высших регистрах. Разве не Агнесса Сорель воскресила
чувство чести в Карле Седьмом? Разве не Ментенон поселила в Людовике
Четырнадцатом любовь к ученым? Разве красота не совершала Данииловых чудес
укрощения зверей; разве не показала этого, например, прелестная Дивке над
датским Христианом; Настасья Романовна - над нашим Грозным?..
- Ну, пошел причитать! - сказал, смеясь, Форов.
- Именно причитаю, именно причитаю, потому что я долго слушал твою
грубость, а в моих устах дрожит хвала Творцу, в Его прелестнейших творениях,
и я... я на себе испытал возвышающее действие красоты на высшие регистры
моих способностей. Да-с; область красы это самый высокий регистр, она всегда
на меня действует. Не могу я видеть ваших затруднений; пусть Филетер
остается при жене, а я вас сопровожду к супругу. Да, сейчас сопровожду.
И Евангел сбегал, нанял бодрую тройку ямских коней и через час катил в
сумеречной мгле, населяя мреющую даль образами своей фантазии, в которой
роились истина, добро и красота, и красота во всем: в правде, в добре, в
гармонии. Он всячески старался развлекать молчаливую Лару и все
вдохновлялся, все говорил и все старался оправдать, всему найти извинение.
Время пролетело незаметно.
- А вот что-то сереет, - заметил Евангел, - и я слышу собачий лай:
неужто мы это уже приехали?
- Приехали, - отвечал ямщик.
- Фу, как скоро!
- Лошадок не пожалел, да и ты, батюшка, больно уж складно говоришь и
время крадешь.
Евангел на это ничего не отвечал: он с предупредительной угодливостью
высаживал Лару, и они, пройдя через небол