я ехать: я весь пестрый.
- Пустяки, мы выпишем Лару сюда.
- Но знаете, я все-таки... не хотел бы... и здесь ей в этом виде
предъявляться. Они, провинциалы, еще черт знает как на все на это смотрят.
- Вы скажетесь больным, сляжете в постель и обвяжете голову.
- Да; вот разве в самом деле так, обвязать голову, это отлично.
- А то можете и обриться.
- Какая мысль! Это еще лучше! Я именно лучше обреюсь и слягу, а вы
напишите сестре, что я болен. Только какую бы мне изобресть болезнь?
- Да не все ли равно: ну хоть геморрой.
- Геморрой?
Висленев сделал гримасу.
- Нет, - сказал он, - мне гораздо более нравятся нервы.
- Геморрой, геморрой, вы потому и обреетесь от головной боли;
- Ну, пожалуй.
Все это так и исполнилось: один обрил голову, другая написала письмо к
Ларе. Та получила это письмо без мужа и стала в тупик: ехать ей или не ехать
в тот дом, где бывает Горданов?
Малое благоразумие Лары сказало ей, что этого не следовало бы делать, и
голос этот был до того внушителен, что Лариса, не видясь с Синтяниной и с
теткой, позвала на совет майора.
Филетер Иванович подумал минуту и отвечал, что и по его мнению, лучше
не ездить.
- Ну, а если мой брат очень болен?
- Не может этого быть.
- Почему же, разве он не человек?
- Не человек-то он то уже положительно не человек, а, кроме того, я
вижу явную несообразность в письме: не может быть никаких повреждений в том,
чего нет.
- Я вас не понимаю.
- Тут госпожа Бодростина пишет, что у вашего брата страшно болит
голова, а разве у него была голова?
- Ах вы, дядя, всегда только злословите.
- А вам, верно, хочется ехать? так вы в таком случае делайте, что вам
нравится. О чем же спорить?
- Нет, я вовсе не хочу.
- Ну, на это потому, что я сказал сейчас, что вам "хочется", так вам и
расхотелось, а если я скажу "вам не хочется", так вы опять захотите. Я не
понимаю, зачем вы спрашиваете у кого-нибудь совета.
- И действительно, лучше не спрашивать.
- Да, конечно-с: вам ведь, чтобы давать благой совет, надо все говорить
в противную сторону. Чтобы вы не утопились, вам надо говорить: "утопитесь,
Лариса Платоновна", а сказать вам: "не топитесь", так вы непременно
утопитесь. Это, положим, штука не мудреная, говорить и таким образом ума
хватит" но ведь для этого надо быть немножко вашим шутом или подлецом, вроде
тех, кто вам льстит за ваш рисунок, а мне ничто это не по плечу.
- Извините, что вас побеспокоила: я не знала, что и вы также
требовательны и хотите, чтобы все с вами только соглашались.
- Нет-с, я вовсе, вовсе этого не хочу: я люблю и уважаю в человеке его
независимое мнение: но когда спорят не для того, чтобы уяснить себе
что-нибудь и стать ближе к истине, а только для того, чтоб противоречить, -
этого я терпеть не могу, этим я тягощусь и даже обижаюсь.
- Но я вам, впрочем, и не противоречила.
- И прекрасно, и я не буду вам противоречить, потому что все равно, вы
никого не слушаетесь.
Лара промолчала: ей было очень тяжело, она чувствовала, что расходится
с последним из всех некогда близких ей людей, и все это ни за что, ни про
что, за одно желание быть самой по себе.
- Что же делать? "Покориться, смириться", - говорил ей ее внутренний
голос. Она чувствовала, что дядя Форов говорит ей правду, она и сама
п
- Пустяки, мы выпишем Лару сюда.
- Но знаете, я все-таки... не хотел бы... и здесь ей в этом виде
предъявляться. Они, провинциалы, еще черт знает как на все на это смотрят.
- Вы скажетесь больным, сляжете в постель и обвяжете голову.
- Да; вот разве в самом деле так, обвязать голову, это отлично.
- А то можете и обриться.
- Какая мысль! Это еще лучше! Я именно лучше обреюсь и слягу, а вы
напишите сестре, что я болен. Только какую бы мне изобресть болезнь?
- Да не все ли равно: ну хоть геморрой.
- Геморрой?
Висленев сделал гримасу.
- Нет, - сказал он, - мне гораздо более нравятся нервы.
- Геморрой, геморрой, вы потому и обреетесь от головной боли;
- Ну, пожалуй.
Все это так и исполнилось: один обрил голову, другая написала письмо к
Ларе. Та получила это письмо без мужа и стала в тупик: ехать ей или не ехать
в тот дом, где бывает Горданов?
Малое благоразумие Лары сказало ей, что этого не следовало бы делать, и
голос этот был до того внушителен, что Лариса, не видясь с Синтяниной и с
теткой, позвала на совет майора.
Филетер Иванович подумал минуту и отвечал, что и по его мнению, лучше
не ездить.
- Ну, а если мой брат очень болен?
- Не может этого быть.
- Почему же, разве он не человек?
- Не человек-то он то уже положительно не человек, а, кроме того, я
вижу явную несообразность в письме: не может быть никаких повреждений в том,
чего нет.
- Я вас не понимаю.
- Тут госпожа Бодростина пишет, что у вашего брата страшно болит
голова, а разве у него была голова?
- Ах вы, дядя, всегда только злословите.
- А вам, верно, хочется ехать? так вы в таком случае делайте, что вам
нравится. О чем же спорить?
- Нет, я вовсе не хочу.
- Ну, на это потому, что я сказал сейчас, что вам "хочется", так вам и
расхотелось, а если я скажу "вам не хочется", так вы опять захотите. Я не
понимаю, зачем вы спрашиваете у кого-нибудь совета.
- И действительно, лучше не спрашивать.
- Да, конечно-с: вам ведь, чтобы давать благой совет, надо все говорить
в противную сторону. Чтобы вы не утопились, вам надо говорить: "утопитесь,
Лариса Платоновна", а сказать вам: "не топитесь", так вы непременно
утопитесь. Это, положим, штука не мудреная, говорить и таким образом ума
хватит" но ведь для этого надо быть немножко вашим шутом или подлецом, вроде
тех, кто вам льстит за ваш рисунок, а мне ничто это не по плечу.
- Извините, что вас побеспокоила: я не знала, что и вы также
требовательны и хотите, чтобы все с вами только соглашались.
- Нет-с, я вовсе, вовсе этого не хочу: я люблю и уважаю в человеке его
независимое мнение: но когда спорят не для того, чтобы уяснить себе
что-нибудь и стать ближе к истине, а только для того, чтоб противоречить, -
этого я терпеть не могу, этим я тягощусь и даже обижаюсь.
- Но я вам, впрочем, и не противоречила.
- И прекрасно, и я не буду вам противоречить, потому что все равно, вы
никого не слушаетесь.
Лара промолчала: ей было очень тяжело, она чувствовала, что расходится
с последним из всех некогда близких ей людей, и все это ни за что, ни про
что, за одно желание быть самой по себе.
- Что же делать? "Покориться, смириться", - говорил ей ее внутренний
голос. Она чувствовала, что дядя Форов говорит ей правду, она и сама
п