ычкам, и сам снова уехал в деревню. Дело
поглощало все его время, так что он, возвращаясь к ночи домой, падал и
засыпал как убитый и, приехав к жене после двух недель такой жизни, был
неузнаваем: лицо его обветрело, поступь стала тверже, голос решительнее и
спокойнее, что, очевидно, было в прямом соотношении с состоянием нервов.
Он опять пробыл в городе сутки, справился о состоянии и нуждах жены,
все что нужно устроил и уехал. Ларису это смутило.
- Что же это: неужто он хочет постоянно вести такую жизнь? Неужто он
мною пренебрегает?.. О, нет! Разве это возможно!
Лариса вскочила, схватила зеркало и, разглядывая себя, повторила:
- Нет, нет, это невозможно!
- Да и за что же? - раздумывала она, ходя по своей одинокой зале. - За
то, что я немножко капризна, но это мое воспитание виновато, но я не зла, я
ничего дурного не сделала... и, Господи, какая скука!
Она провела ночь без сна и несколько раз принималась плакать, а утром
написала Форовой, прося ее прийти, с тем чтобы взять лошадей и прокатиться к
Подозерову, навестить его сюрпризом.
Вместо ответа на это приглашение к Ларисе явились майор и Евангел, и
первый из них сейчас же, полушутя, полусерьезно, сделал ей выговор, зачем
она писала.
- Во-первых, - говорил он, - разве вы не знаете, что моя жена
нездорова, а во-вторых, у нас нет людей для разноски корреспонденции.
- Тетя больна! - воскликнула Лариса.
- А вы этого и не знали.
- Нет, не знала.
- Удивительно! А вы разве у генеральши не бываете?
- Да; я... как-то давно... сижу дома.
- Ага! Впрочем, это до меня не касается, а по предмету вашего
посольства скажу вам свой совет, что никакие провожатые вам не нужны, а
возьмите-ка хорошую троечку, да и катните к мужу.
- Да, конечно, но... одной скучно, дядя.
- Одной... к мужу... скучно!..
Майор шаркнул ногой, поклонился и проговорил:
- Благодарю-с, не ожидал.
Он приставил ко лбу палец и начал вырубать:
- Молоденькой, хорошенькой дамочке одной к мужу ехать скучно...
Прекрасно-с! А при третьем лице, при провожатом вроде старухи-тетки, вам
будет веселей... Нет, нет, именно: благодарю, не ожидал. Мне это напоминает
польдекоковскую няньку, охранительницу невинности, или мадемуазель Жиро...
- Дядя! - воскликнула Лариса с желанием остановить майора от дальнейших
сравнений.
- Чего-с?
- Как вы говорите?
- А как еще с вами надо говорить? Вы чудиха и больше ничего; вас надо
бы как непоседливую курицу взбрызнуть водой, да жигучею крапивкой
пострекать.
- Вы циник.
- И что же такое? Я этим горжусь. Зато у меня нет никаких потаенных
безнравственных мыслей и поступков: я не растлеваю ничем моей головы и
знаете, что я вам скажу, мое милое дитя: я против вас гораздо целомудреннее,
даже я пред вами сама скромность и добродетель.
- Дядя! Вы, кажется, не думаете, что вы говорите.
- Нет, я думаю-с, и по самому зрелому размышлению не верю в вашу
добродетель. Тсс... тсс... тсс!.. позвольте мне договорить. Я всегда имел
большое доверие к женщинам простого, естественного взгляда на жизнь и
никогда в этом не каялся. Брехливая собачка чаще всего только полает, а
молчаливая тяпнет там, где и сама не думает; а вы ведь весь свой век все
отмалчиваетесь и до сих пор вот тупите глазки, точно находитесь в том
возр
поглощало все его время, так что он, возвращаясь к ночи домой, падал и
засыпал как убитый и, приехав к жене после двух недель такой жизни, был
неузнаваем: лицо его обветрело, поступь стала тверже, голос решительнее и
спокойнее, что, очевидно, было в прямом соотношении с состоянием нервов.
Он опять пробыл в городе сутки, справился о состоянии и нуждах жены,
все что нужно устроил и уехал. Ларису это смутило.
- Что же это: неужто он хочет постоянно вести такую жизнь? Неужто он
мною пренебрегает?.. О, нет! Разве это возможно!
Лариса вскочила, схватила зеркало и, разглядывая себя, повторила:
- Нет, нет, это невозможно!
- Да и за что же? - раздумывала она, ходя по своей одинокой зале. - За
то, что я немножко капризна, но это мое воспитание виновато, но я не зла, я
ничего дурного не сделала... и, Господи, какая скука!
Она провела ночь без сна и несколько раз принималась плакать, а утром
написала Форовой, прося ее прийти, с тем чтобы взять лошадей и прокатиться к
Подозерову, навестить его сюрпризом.
Вместо ответа на это приглашение к Ларисе явились майор и Евангел, и
первый из них сейчас же, полушутя, полусерьезно, сделал ей выговор, зачем
она писала.
- Во-первых, - говорил он, - разве вы не знаете, что моя жена
нездорова, а во-вторых, у нас нет людей для разноски корреспонденции.
- Тетя больна! - воскликнула Лариса.
- А вы этого и не знали.
- Нет, не знала.
- Удивительно! А вы разве у генеральши не бываете?
- Да; я... как-то давно... сижу дома.
- Ага! Впрочем, это до меня не касается, а по предмету вашего
посольства скажу вам свой совет, что никакие провожатые вам не нужны, а
возьмите-ка хорошую троечку, да и катните к мужу.
- Да, конечно, но... одной скучно, дядя.
- Одной... к мужу... скучно!..
Майор шаркнул ногой, поклонился и проговорил:
- Благодарю-с, не ожидал.
Он приставил ко лбу палец и начал вырубать:
- Молоденькой, хорошенькой дамочке одной к мужу ехать скучно...
Прекрасно-с! А при третьем лице, при провожатом вроде старухи-тетки, вам
будет веселей... Нет, нет, именно: благодарю, не ожидал. Мне это напоминает
польдекоковскую няньку, охранительницу невинности, или мадемуазель Жиро...
- Дядя! - воскликнула Лариса с желанием остановить майора от дальнейших
сравнений.
- Чего-с?
- Как вы говорите?
- А как еще с вами надо говорить? Вы чудиха и больше ничего; вас надо
бы как непоседливую курицу взбрызнуть водой, да жигучею крапивкой
пострекать.
- Вы циник.
- И что же такое? Я этим горжусь. Зато у меня нет никаких потаенных
безнравственных мыслей и поступков: я не растлеваю ничем моей головы и
знаете, что я вам скажу, мое милое дитя: я против вас гораздо целомудреннее,
даже я пред вами сама скромность и добродетель.
- Дядя! Вы, кажется, не думаете, что вы говорите.
- Нет, я думаю-с, и по самому зрелому размышлению не верю в вашу
добродетель. Тсс... тсс... тсс!.. позвольте мне договорить. Я всегда имел
большое доверие к женщинам простого, естественного взгляда на жизнь и
никогда в этом не каялся. Брехливая собачка чаще всего только полает, а
молчаливая тяпнет там, где и сама не думает; а вы ведь весь свой век все
отмалчиваетесь и до сих пор вот тупите глазки, точно находитесь в том
возр