в Москве по этому
поводу лишних три дня, употребленные частью на хлопоты о том, чтобы тело
умершего кавалериста не было вскрыто, так как смерть его казалась всем
очевидною. Врач дал свидетельство, что он умер от удара, и концы были
брошены, если не в воду, то в могилу Ваганькова кладбища.
Михаил Андреевич оставался без наследника и заговорил с Ропшиным о
необходимости взять из Опекунского Совета духовное завещание.
Крылатые слова, сказанные об этом стариком, исполнили глубочайшего
страха Глафиру. Она давно не казалась такою смятенною и испуганною, как при
этой вести. И в самом деле было чего бояться: если только Бодростин возьмет
завещание и увидит, что там написано, то опять все труды и заботы, все
хлопоты и злодеяния, все это могло пойти на ветер.
Горданов по этому поводу заявил мысль, что надо тут же кончить и с
Бодростиным, но две смерти разом имели большое неудобство: Глафира признала
это невозможным и направила дело иначе: она умолила мужа подождать и не
возмущать теперь души ее заботами о состоянии.
- На что оно мне? на что? - говорила она, вздыхая, - мне ничего не
нужно, я все отжила и ко всему равнодушна, - и в этих ее словах была своя
доля правды, а так как они высказывались еще с усиленною задушевностью, то
имели свое веское впечатление.
- Не узнаю, не узнаю моей жены, - говорил Бодростин. - А впрочем, -
сообщил он по секрету Ропшину, - я ей готовлю сюрприз, и ты смотри не
проговорись: восьмого ноября, в день моего ангела, я передам ей все,
понимаешь, все как есть. Она этого стоит.
- О, еще бы! - воскликнул Ропшин и, разумеется, все это сообщил Глафире
Васильевне.
Положение секретаря было ужасное: два завещания могли встретиться, и
третий документ, о котором замышлял Бодростин, должен был писаться в отмену
того завещания, которое сожжено, но которое подписывал в качестве свидетеля
Подозеров... Все это составляло такую кашу, в которой очень не мудрено было
затонуть с какою хочешь изворотливостью.
- Но вы, Генрих, разве непременно будете свидетельствовать, что вы
подписывали не то завещание, которое лежит в конверте?
- Я не знаю; я падаю духом при одной мысли, что все откроется.
- Мы поддержим ваш дух, - прошептала, сжав его руку, Глафира. - За вашу
преданность мне, Генрих, я заплачу всею моею жизнью. Только подождите, -
дайте мне освободиться от всех этих уз.
- Да; пора, - отвечал смелее, чем всегда, Ропшин.
Глафире это показалось очень неприятно и она прекратила разговор,
сказав, что против свидетельства Подозерова она примет верные меры, и долго
совещалась об этом с Гордановым.
Висленев же, чем ближе подъезжал к родным местам, тем становился бойче
и живее: пестрое помешательство у него переходило в розовое: он обещал
Горданову устроить рандевушку с сестрой, пробрав ее предварительно за то,
что она вышла за тряпку, а сам постоянно пел схваченную со слуха в "Руслане"
песню Фарлафа:
Близок уж час торжества моего, Могучий соперник теперь мне не страшен.
- Да; только гляди, Фарлаф, не сфарлафь в решительную минуту, - говорил
ему Горданов, понимая его песню.
- О, не сфарлафлю, не сфарлафлю, брат, - мне уж надоело. Пора, пора:
мне Глафира и ее состояние, а тебе моя сестра, и я дам вам десять тысяч.
Помогай только ты мне, а уж я тебе помогу.
Глава двадцать шестая
Маланьина
поводу лишних три дня, употребленные частью на хлопоты о том, чтобы тело
умершего кавалериста не было вскрыто, так как смерть его казалась всем
очевидною. Врач дал свидетельство, что он умер от удара, и концы были
брошены, если не в воду, то в могилу Ваганькова кладбища.
Михаил Андреевич оставался без наследника и заговорил с Ропшиным о
необходимости взять из Опекунского Совета духовное завещание.
Крылатые слова, сказанные об этом стариком, исполнили глубочайшего
страха Глафиру. Она давно не казалась такою смятенною и испуганною, как при
этой вести. И в самом деле было чего бояться: если только Бодростин возьмет
завещание и увидит, что там написано, то опять все труды и заботы, все
хлопоты и злодеяния, все это могло пойти на ветер.
Горданов по этому поводу заявил мысль, что надо тут же кончить и с
Бодростиным, но две смерти разом имели большое неудобство: Глафира признала
это невозможным и направила дело иначе: она умолила мужа подождать и не
возмущать теперь души ее заботами о состоянии.
- На что оно мне? на что? - говорила она, вздыхая, - мне ничего не
нужно, я все отжила и ко всему равнодушна, - и в этих ее словах была своя
доля правды, а так как они высказывались еще с усиленною задушевностью, то
имели свое веское впечатление.
- Не узнаю, не узнаю моей жены, - говорил Бодростин. - А впрочем, -
сообщил он по секрету Ропшину, - я ей готовлю сюрприз, и ты смотри не
проговорись: восьмого ноября, в день моего ангела, я передам ей все,
понимаешь, все как есть. Она этого стоит.
- О, еще бы! - воскликнул Ропшин и, разумеется, все это сообщил Глафире
Васильевне.
Положение секретаря было ужасное: два завещания могли встретиться, и
третий документ, о котором замышлял Бодростин, должен был писаться в отмену
того завещания, которое сожжено, но которое подписывал в качестве свидетеля
Подозеров... Все это составляло такую кашу, в которой очень не мудрено было
затонуть с какою хочешь изворотливостью.
- Но вы, Генрих, разве непременно будете свидетельствовать, что вы
подписывали не то завещание, которое лежит в конверте?
- Я не знаю; я падаю духом при одной мысли, что все откроется.
- Мы поддержим ваш дух, - прошептала, сжав его руку, Глафира. - За вашу
преданность мне, Генрих, я заплачу всею моею жизнью. Только подождите, -
дайте мне освободиться от всех этих уз.
- Да; пора, - отвечал смелее, чем всегда, Ропшин.
Глафире это показалось очень неприятно и она прекратила разговор,
сказав, что против свидетельства Подозерова она примет верные меры, и долго
совещалась об этом с Гордановым.
Висленев же, чем ближе подъезжал к родным местам, тем становился бойче
и живее: пестрое помешательство у него переходило в розовое: он обещал
Горданову устроить рандевушку с сестрой, пробрав ее предварительно за то,
что она вышла за тряпку, а сам постоянно пел схваченную со слуха в "Руслане"
песню Фарлафа:
Близок уж час торжества моего, Могучий соперник теперь мне не страшен.
- Да; только гляди, Фарлаф, не сфарлафь в решительную минуту, - говорил
ему Горданов, понимая его песню.
- О, не сфарлафлю, не сфарлафлю, брат, - мне уж надоело. Пора, пора:
мне Глафира и ее состояние, а тебе моя сестра, и я дам вам десять тысяч.
Помогай только ты мне, а уж я тебе помогу.
Глава двадцать шестая
Маланьина