ачен вскоре.
В три-четыре дня, которые Глафира провела в Петербурге, она виделась
только с братом и остальное время все почти была дома безвыходно. Один раз
лишь, пред самым отъездом, она была опять у генерала, благодарила его за
участие, рассказала ему, что все дело кончено миролюбиво, и ни о чем его
больше не просила.
Казимира уехала из Петербурга в тот же день, что и было совершенно
уместно, потому что Глафира Васильевна, сообщая генералу о своем успехе в
этой сделке, улыбаясь, передала ему клочки разорванного Казимирой векселя.
"Это большая шельма, это тонкая барыня", - подумал генерал и оставил
эти клочки у себя, причем Глафире показалось, и совершенно
небезосновательно, что его превосходительство не без цели завладел этими
клочками, потому что он обмолвился при ней, сказав про себя:
- Таковы-то и все у них слуги верные.
Висленев, прослушав оперу "Руслан", забежал-таки к честнейшей Ванскок и
сообщил ей, что он спирит и ведет подкоп против новейших перевертней, но та
выгнала его вон. В день отъезда он раньше всех прыгнул в карету, которая
должна была отвезть их на железную дорогу, и раньше всех вскочил в отдельное
первоклассное купе.
Михаил Андреевич сидел посреди дивана, обитого белым сукном: он был в
легком, светлом пиджаке, в соломенной шляпе, а вокруг него, не сводя с него
глаз, как черные вороны, уселись: Глафира, Горданов и Висленев. С ними же до
Москвы выехал и наследник Бодростина Кюлевейн.
В Москве они остановились на три дня, но в эти три дня случилось
небольшое происшествие.
Желая вознаградить себя за сидение в Петербурге, Жозеф, призаняв у
Глафиры Васильевны двадцать пять рублей, носился по Москве: сделал визиты
нескольким здешним гражданам, обедал в "Эрмитаже", был в театре и наконец в
один вечер посетил вместе с Гордановым и Кюлевейном "Грузины", слушал там
цыган, пил шампанское, напился допьяна и на возвратном пути был свидетелем
одного неприятного события. Кюлевейн, которого вместе с Висленевым едва
посадили в карету, вдруг начал икать, как-то особенно корчиться и извиваться
червем и на полдороге к гостинице умер.
Событие было самое неприятное, страшно поразившее Бодростина,
тронувшее, впрочем, и Глафиру; однако тронувшее не особенно сильно, потому
что Глафира, узнав о том, где были молодые господа прежде трагического конца
своей гулянки, отнеслась к этому с крайним осуждением. Висленев же был более
смущен, чем поражен: он не мог никак понять, как это все случилось, и,
проснувшись на другое утро, прежде всего обратился за разъяснениями к
Горданову, но тот ему отвечал только:
- Ты уж молчи по крайней мере, а не расспрашивай.
- Нет, да я-то что же такое тут, Паша; я-то что же? отчего же мне не
расспрашивать?
- Отчего тебе не расспрашивать? будто ты не знаешь, что ты сделал?
- Я сделал, что такое?
- Ты сделал, что такое? Не ты разве давал ему содовые порошки?
- Ну я, ну так что ж такое! Но я вообще сам был немножко, знаешь, того.
- Да, немножко того, но, однако, дело свое сделал. Нет, я, черт тебя
возьми, с тобой больше пьяным быть не хочу. С тобой не дай Бог на одной
дороге встречаться, ишь ты, каналья, какой стал решительный...
Висленев испугался; однако не без некоторого удовольствия поверил, что
он решительный.
Между тем Кюлевейна схоронили; поезжане еще пробыли
В три-четыре дня, которые Глафира провела в Петербурге, она виделась
только с братом и остальное время все почти была дома безвыходно. Один раз
лишь, пред самым отъездом, она была опять у генерала, благодарила его за
участие, рассказала ему, что все дело кончено миролюбиво, и ни о чем его
больше не просила.
Казимира уехала из Петербурга в тот же день, что и было совершенно
уместно, потому что Глафира Васильевна, сообщая генералу о своем успехе в
этой сделке, улыбаясь, передала ему клочки разорванного Казимирой векселя.
"Это большая шельма, это тонкая барыня", - подумал генерал и оставил
эти клочки у себя, причем Глафире показалось, и совершенно
небезосновательно, что его превосходительство не без цели завладел этими
клочками, потому что он обмолвился при ней, сказав про себя:
- Таковы-то и все у них слуги верные.
Висленев, прослушав оперу "Руслан", забежал-таки к честнейшей Ванскок и
сообщил ей, что он спирит и ведет подкоп против новейших перевертней, но та
выгнала его вон. В день отъезда он раньше всех прыгнул в карету, которая
должна была отвезть их на железную дорогу, и раньше всех вскочил в отдельное
первоклассное купе.
Михаил Андреевич сидел посреди дивана, обитого белым сукном: он был в
легком, светлом пиджаке, в соломенной шляпе, а вокруг него, не сводя с него
глаз, как черные вороны, уселись: Глафира, Горданов и Висленев. С ними же до
Москвы выехал и наследник Бодростина Кюлевейн.
В Москве они остановились на три дня, но в эти три дня случилось
небольшое происшествие.
Желая вознаградить себя за сидение в Петербурге, Жозеф, призаняв у
Глафиры Васильевны двадцать пять рублей, носился по Москве: сделал визиты
нескольким здешним гражданам, обедал в "Эрмитаже", был в театре и наконец в
один вечер посетил вместе с Гордановым и Кюлевейном "Грузины", слушал там
цыган, пил шампанское, напился допьяна и на возвратном пути был свидетелем
одного неприятного события. Кюлевейн, которого вместе с Висленевым едва
посадили в карету, вдруг начал икать, как-то особенно корчиться и извиваться
червем и на полдороге к гостинице умер.
Событие было самое неприятное, страшно поразившее Бодростина,
тронувшее, впрочем, и Глафиру; однако тронувшее не особенно сильно, потому
что Глафира, узнав о том, где были молодые господа прежде трагического конца
своей гулянки, отнеслась к этому с крайним осуждением. Висленев же был более
смущен, чем поражен: он не мог никак понять, как это все случилось, и,
проснувшись на другое утро, прежде всего обратился за разъяснениями к
Горданову, но тот ему отвечал только:
- Ты уж молчи по крайней мере, а не расспрашивай.
- Нет, да я-то что же такое тут, Паша; я-то что же? отчего же мне не
расспрашивать?
- Отчего тебе не расспрашивать? будто ты не знаешь, что ты сделал?
- Я сделал, что такое?
- Ты сделал, что такое? Не ты разве давал ему содовые порошки?
- Ну я, ну так что ж такое! Но я вообще сам был немножко, знаешь, того.
- Да, немножко того, но, однако, дело свое сделал. Нет, я, черт тебя
возьми, с тобой больше пьяным быть не хочу. С тобой не дай Бог на одной
дороге встречаться, ишь ты, каналья, какой стал решительный...
Висленев испугался; однако не без некоторого удовольствия поверил, что
он решительный.
Между тем Кюлевейна схоронили; поезжане еще пробыли