ть ее согласиться и на это. Шансы так переменились, что теперь
Глафира угрожала, и княгине не осталось ничего больше, как согласиться.
Горданов в одну минуту составил маленькую мировую записочку, в которой
княгиня в самых ясных и не совсем удобных для нее выражениях отрекалась от
начатия когда бы то ни было своей претензии против Бодростина. И записочка
эта была подписана трепетною рукою Казимиры, причем Глафира вручила ей
честным образом и обещанную тысячу рублей, и вексель. Схватив в свои руки
этот листок, Казимира быстро разорвала его на мелкие кусочки и, - вспыхнув
до ушей, скомкала эти клочки в руке и со словом "подлец" бросила их в глаза
Горданову и, никому не поклонясь, пошла назад в двери.
Горданов было сделал вслед за нею нетерпеливое движение, но Глафира
удержала его за руку и сказала:
- Останьтесь, она имеет достаточную причину волноваться. Таким образом
в этот великий день было совершено два освобождения: получили право новой
жизни Висленев и Бодростин, и оба они были обязаны этим. Глафире, акции
которой, давно возвышенные на светской бирже, стали теперь далеко выше пари
и на базаре домашней суеты. Оба они были до умиления тронуты; у старика на
глазах даже сверкали слезы, а Висленев почти плакал, а через час, взойдя в
кабинет Бодростина, фамильярно хлопнул его по влечу и шепнул:
- А что, дядя: ведь мы свободны!
Михаил Андреевич вспомнил, что он сумасшедший, и не рассердился, а
Жозеф, еще похлопав ободрительно Бодростина, пошел к Глафире и спросил:
- Можно ли мне пойти погулять?
- Куда? - довольно строго спросила его Глафира.
- Ну... так немножко... проветриться.
- Можете, только прошу вас никуда не заходить.
- Нет; куда же заходить?
- Бог вас знает: может быть, вы вздумаете показаться брюнетом жене.
- Нет, что вы это! Я скорей бы с удовольствием зашел на минутку к
Ванскок, потому что я эту высокую женщину вполне уважаю...
- Нет, нет; этого нельзя.
- Отчего же? Она ведь очень, очень честная.
- Ну, просто нельзя.
Висленев стоял: ему страсть хотелось побывать у Ванскок, и он ждал раз-
решения: почему же ему этого не позволяют?
Глафира это поняла и отвечала ему на его безмолвный вопрос:
- Да неужто вы даже этого не понимаете, почему женщина может не желать,
чтобы человек не был у другой женщины, которую он еще к тому же хвалит?
- Нет, понимаю, понимаю! - воскликнул в восторге Висленев и убежал,
отпросившись в театр, но с намерением забежать по дороге к Ванскок.
Владея натурой быстрой, поднимавшейся до великого разгара страстей и
вслед за тем падавшей до совершенного бесстрастия, Глафира никогда не
предполагала такого измельчания характеров, какое увидела при первых же
своих столкновениях и победах. Все это делало в ее глазах еще более мелкими
тех людей, с которыми она сталкивалась, и она теперь еще больше не жалела о
своем утреннем визите к генералу. В ней мелькнула уверенность, что если
Горданов ее еще до сих пор и не выдал, то непременно выдаст в минуту
опасности, если дело убийства пойдет неладно.
В Петербурге теперь ничто более ее не задерживало, а Михаил Андреевич,
после тех передряг, какие он перенес здесь, сам рад был расстаться с
Северною Пальмирой. Бодростина решила, что им нужно уехать в деревню.
Решение это не встретило ни малейшего противоречия, и день отъезда был
назн
Глафира угрожала, и княгине не осталось ничего больше, как согласиться.
Горданов в одну минуту составил маленькую мировую записочку, в которой
княгиня в самых ясных и не совсем удобных для нее выражениях отрекалась от
начатия когда бы то ни было своей претензии против Бодростина. И записочка
эта была подписана трепетною рукою Казимиры, причем Глафира вручила ей
честным образом и обещанную тысячу рублей, и вексель. Схватив в свои руки
этот листок, Казимира быстро разорвала его на мелкие кусочки и, - вспыхнув
до ушей, скомкала эти клочки в руке и со словом "подлец" бросила их в глаза
Горданову и, никому не поклонясь, пошла назад в двери.
Горданов было сделал вслед за нею нетерпеливое движение, но Глафира
удержала его за руку и сказала:
- Останьтесь, она имеет достаточную причину волноваться. Таким образом
в этот великий день было совершено два освобождения: получили право новой
жизни Висленев и Бодростин, и оба они были обязаны этим. Глафире, акции
которой, давно возвышенные на светской бирже, стали теперь далеко выше пари
и на базаре домашней суеты. Оба они были до умиления тронуты; у старика на
глазах даже сверкали слезы, а Висленев почти плакал, а через час, взойдя в
кабинет Бодростина, фамильярно хлопнул его по влечу и шепнул:
- А что, дядя: ведь мы свободны!
Михаил Андреевич вспомнил, что он сумасшедший, и не рассердился, а
Жозеф, еще похлопав ободрительно Бодростина, пошел к Глафире и спросил:
- Можно ли мне пойти погулять?
- Куда? - довольно строго спросила его Глафира.
- Ну... так немножко... проветриться.
- Можете, только прошу вас никуда не заходить.
- Нет; куда же заходить?
- Бог вас знает: может быть, вы вздумаете показаться брюнетом жене.
- Нет, что вы это! Я скорей бы с удовольствием зашел на минутку к
Ванскок, потому что я эту высокую женщину вполне уважаю...
- Нет, нет; этого нельзя.
- Отчего же? Она ведь очень, очень честная.
- Ну, просто нельзя.
Висленев стоял: ему страсть хотелось побывать у Ванскок, и он ждал раз-
решения: почему же ему этого не позволяют?
Глафира это поняла и отвечала ему на его безмолвный вопрос:
- Да неужто вы даже этого не понимаете, почему женщина может не желать,
чтобы человек не был у другой женщины, которую он еще к тому же хвалит?
- Нет, понимаю, понимаю! - воскликнул в восторге Висленев и убежал,
отпросившись в театр, но с намерением забежать по дороге к Ванскок.
Владея натурой быстрой, поднимавшейся до великого разгара страстей и
вслед за тем падавшей до совершенного бесстрастия, Глафира никогда не
предполагала такого измельчания характеров, какое увидела при первых же
своих столкновениях и победах. Все это делало в ее глазах еще более мелкими
тех людей, с которыми она сталкивалась, и она теперь еще больше не жалела о
своем утреннем визите к генералу. В ней мелькнула уверенность, что если
Горданов ее еще до сих пор и не выдал, то непременно выдаст в минуту
опасности, если дело убийства пойдет неладно.
В Петербурге теперь ничто более ее не задерживало, а Михаил Андреевич,
после тех передряг, какие он перенес здесь, сам рад был расстаться с
Северною Пальмирой. Бодростина решила, что им нужно уехать в деревню.
Решение это не встретило ни малейшего противоречия, и день отъезда был
назн