идит тебя в этой черной
рясе, в усменном поясе, верующею в Господа Бога, пророчествующею, вызывающею
духов, чертей и дьяволов. И попался я, скажу тебе откровенно, Глафира. Когда
ты меня выписала, ты мне сказала, что у меня есть своя каторжная совесть.
Да, у меня именно есть моя каторжная совесть; я своих не выдаю, а ты...
во-первых, ты меня больше не любишь, это ясно.
- А во-вторых? - спросила Глафира.
- А во-вторых, ты имеешь какое-то влечение, род недуга, к этому
Подозерову.
- Ну-с, в-третьих?
- В-третьих, ты все путаешь и напутала чего-то такого, в чем нет ни
плана, ни смысла.
- Вы, мой друг, очень наблюдательны.
- А что, разве это неправда?
- Нет: именно это все правда: я перехитрила и спуталась.
- Ну да, лукавь как знаешь, а дело в том, что, видя все это, я готов
сказать тебе: "Прости, прощай, приют родимый", и позаботиться о себе сам.
- То есть уехать к Ларе?
- Нет; не уехать к Ларе. Это могло годиться прежде, но я был такой
дурак, что позволил тебе и в этом помешать мне.
- Поверь, не стоит сожаления.
- Ну, это мне лучше знать, стоит это или не стоит сожаления, но только
я ведь не Висленев; я до конца таким путем не пойду; ты должна мне дать
верное ручательство: хочешь или не хочешь ты быть моей женой?
- Для этого, Павел Николаевич, прежде всего нужно, чтоб я могла быть
чьею-нибудь женой. Вы забываете, что я в некотором роде замужем, -
проговорила Бодростина, пародируя известные слова из реплики Анны Андреевны
в пьесе "Ревизор".
Но Горданов отвечал ей, что это разумеется само собою, что он очень
хорошо понимает необходимость прежде покончить с ее мужем, но не понимает
только того, для чего предпринята была эта продолжительная спиритская
комедия: поездка в Париж, слоняние по Европе и наконец выдуманная Глафирой
путаница в сношениях ее мужа с Казимирой.
Глафира насупила брови.
- Я ничего не перемудрила, я иду так, как мне должно идти, - отвечала
она, - и поверьте, Павел Николаевич, что у меня совести во всяком случае не
меньше, чем у вас, - я говорю, конечно, о той совести, о которой нам с вами
прилично говорить.
- Верю; но скажи мне, когда же ты желаешь сделаться вдовой?
- Какой нескладный вопрос: разве мое дело выражать эти желания.
- Но во всяком случае теперь уже можно?
- Разумеется; и как можно скорей.
- Здесь?
- Ни в каком случае; мы уедем туда, к себе, и там.
- Да, там.
- А ты можешь ли ехать?
- Мои дела именно туда-то меня и зовут.
- Что же это такое, можно узнать?
- Отчасти можно.
- Я слушаю.
- Я только боюсь, что ты расчувствуешься.
- Пожалуйста, не бойся.
- Я имею план кое-что сварганить из этого неудовольствия крестьян, из
их тяжбы со мною. Понимаешь, тут участие в этом Форова, попа Евангела,
покровительство всему этому Подозерова и разные, разные такие вещи... Все
это в ансамбле имеет демократический оттенок и легко может быть представлено
под известным углом зрения. Притом же и дело наше о дуэли еще не окончено: я
докажу, что меня хотели убить, здесь знают об этом, - наконец, что не успел
я повернуться, как меня ранили, и потом Висленев, он будет
свидетельствовать.
- Да, ну на Висленева не надейся; сумасшедший свидетель небольшая
помощь.
- Но ведь он не настоящий сумасшедший.
- Не зна
рясе, в усменном поясе, верующею в Господа Бога, пророчествующею, вызывающею
духов, чертей и дьяволов. И попался я, скажу тебе откровенно, Глафира. Когда
ты меня выписала, ты мне сказала, что у меня есть своя каторжная совесть.
Да, у меня именно есть моя каторжная совесть; я своих не выдаю, а ты...
во-первых, ты меня больше не любишь, это ясно.
- А во-вторых? - спросила Глафира.
- А во-вторых, ты имеешь какое-то влечение, род недуга, к этому
Подозерову.
- Ну-с, в-третьих?
- В-третьих, ты все путаешь и напутала чего-то такого, в чем нет ни
плана, ни смысла.
- Вы, мой друг, очень наблюдательны.
- А что, разве это неправда?
- Нет: именно это все правда: я перехитрила и спуталась.
- Ну да, лукавь как знаешь, а дело в том, что, видя все это, я готов
сказать тебе: "Прости, прощай, приют родимый", и позаботиться о себе сам.
- То есть уехать к Ларе?
- Нет; не уехать к Ларе. Это могло годиться прежде, но я был такой
дурак, что позволил тебе и в этом помешать мне.
- Поверь, не стоит сожаления.
- Ну, это мне лучше знать, стоит это или не стоит сожаления, но только
я ведь не Висленев; я до конца таким путем не пойду; ты должна мне дать
верное ручательство: хочешь или не хочешь ты быть моей женой?
- Для этого, Павел Николаевич, прежде всего нужно, чтоб я могла быть
чьею-нибудь женой. Вы забываете, что я в некотором роде замужем, -
проговорила Бодростина, пародируя известные слова из реплики Анны Андреевны
в пьесе "Ревизор".
Но Горданов отвечал ей, что это разумеется само собою, что он очень
хорошо понимает необходимость прежде покончить с ее мужем, но не понимает
только того, для чего предпринята была эта продолжительная спиритская
комедия: поездка в Париж, слоняние по Европе и наконец выдуманная Глафирой
путаница в сношениях ее мужа с Казимирой.
Глафира насупила брови.
- Я ничего не перемудрила, я иду так, как мне должно идти, - отвечала
она, - и поверьте, Павел Николаевич, что у меня совести во всяком случае не
меньше, чем у вас, - я говорю, конечно, о той совести, о которой нам с вами
прилично говорить.
- Верю; но скажи мне, когда же ты желаешь сделаться вдовой?
- Какой нескладный вопрос: разве мое дело выражать эти желания.
- Но во всяком случае теперь уже можно?
- Разумеется; и как можно скорей.
- Здесь?
- Ни в каком случае; мы уедем туда, к себе, и там.
- Да, там.
- А ты можешь ли ехать?
- Мои дела именно туда-то меня и зовут.
- Что же это такое, можно узнать?
- Отчасти можно.
- Я слушаю.
- Я только боюсь, что ты расчувствуешься.
- Пожалуйста, не бойся.
- Я имею план кое-что сварганить из этого неудовольствия крестьян, из
их тяжбы со мною. Понимаешь, тут участие в этом Форова, попа Евангела,
покровительство всему этому Подозерова и разные, разные такие вещи... Все
это в ансамбле имеет демократический оттенок и легко может быть представлено
под известным углом зрения. Притом же и дело наше о дуэли еще не окончено: я
докажу, что меня хотели убить, здесь знают об этом, - наконец, что не успел
я повернуться, как меня ранили, и потом Висленев, он будет
свидетельствовать.
- Да, ну на Висленева не надейся; сумасшедший свидетель небольшая
помощь.
- Но ведь он не настоящий сумасшедший.
- Не зна