ло миром.
- Да я уже просил ее и умолял, но ничего не успел.
- Представьте ей, что и для нее этот скандал также невыгоден.
- Все представлял-с, все представлял, но она на все доводы одно
отвечает: что для нее пятьдесят тысяч более принесут выгоды, чем сколько
невыгоды принесет скандал. Мне наконец начинает сдаваться, что она даже
совсем и не на суд надеется, а на несколько особенные власти.
- Очень может быть.
- Да-с; она... она что-то такое особенное, и потому я вас прошу, - это
разумеется, с моей стороны маленькая неловкость, так как я муж вашей сестры,
но в наш век кто же безгрешен?
- Да это что и говорить!
- Да; я знаю, что вы человек толерантный и к тому же вы обладаете
счастливым даром слова: я слыхал, как вы говорите в ученых обществах
(Грегуар немного сконфузился). Нет, право, право; я это без лести говорю, вы
удивительно умеете владеть словом: ради Бога, съездите вы к ней, пусть это
будет еще одна последняя проба; поговорите, упросите ее как-нибудь кончить,
и потом где бы нибудь мы с вами увидались.
- Я буду у вас сегодня обедать, я дал слово сестре.
- Ну, вот и прекрасно. Так Бога ради!
- Я с своей стороны с удовольствием.
- В таком случае когда же? - вопросил, приподнимаясь, Бодростин, - вам
ведь некогда; все эта служба проклятая.
- Да, "все оды пишем, и ни себе, ни им похвал не слышим", но я поеду, я
поеду.
- А между тем ведь это нужно бы скоро, очень скоро! Нетерпеливая она,
черт ее возьми.
- Кипит?
- Как гейзер.
- Ну, в таком случае служба не медведь, в лес не уйдет, а я поеду к
ней, когда вы хотите.
- Пожалуйста! поезжайте и предложите ей... десять, ну наконец
пятнадцать тысяч: более не могу. Ей-Богу не могу.
- Да когда она встает?
- Теперь самое время, вот теперь.
Деловой Грегуар обещал тотчас же ехать, и они расстались.
Глава двадцать вторая
Объяснение
В это самое время Глафира Васильевна, затворившись в кабинете
Бодростина, беседовала с Гордановым. Она выслушала его отчет о их
петербургском житье-бытье во время ее отсутствия, о предприятиях ее мужа, о
его сношениях с княгиней Казимирой, о векселях", о Кишенском и проч. Глафира
была не в духе после свидания с генералом, но доклад Горданова ее развлек и
даже начал забавлять, когда Павел Николаевич представлял ей в комическом
виде любовь ее мужа и особенно его предприятия. В самом деле, чего тут
только не было: и аэростаты, и газодвигатели, и ступоходы по земле, и
времясчислители, и музыкальные ноты-самоучки, и уборные кабинеты для дам на
улицах, и наконец пружинные подошвы к обуви, с помощью которых человеку
будет стоить только желать идти, а уже пружины будут переставлять его ноги.
Глафира надо всем этим посмеялась и потом сразу спросила Павла
Николаевича о его особенном служении.
- Ты, кажется, уж очень бравируешь своим положением, - заметила
она. - Это небезопасно!
- Нимало. Да обо мне речь впереди, скажи-ка лучше, что ты за птица.
Мне это становится очень неясным. То мы с тобой нигилистничали...
- То есть это вы нигилистничали, - перебила его Глафира.
- Ну ты, вы, мы, они; ты даже все местоимения в своем разговоре
перемешала, но кто бы ни нигилистничал, все-таки я думаю, что можно было
отдать голову свою на отсечение, что никто не ув
- Да я уже просил ее и умолял, но ничего не успел.
- Представьте ей, что и для нее этот скандал также невыгоден.
- Все представлял-с, все представлял, но она на все доводы одно
отвечает: что для нее пятьдесят тысяч более принесут выгоды, чем сколько
невыгоды принесет скандал. Мне наконец начинает сдаваться, что она даже
совсем и не на суд надеется, а на несколько особенные власти.
- Очень может быть.
- Да-с; она... она что-то такое особенное, и потому я вас прошу, - это
разумеется, с моей стороны маленькая неловкость, так как я муж вашей сестры,
но в наш век кто же безгрешен?
- Да это что и говорить!
- Да; я знаю, что вы человек толерантный и к тому же вы обладаете
счастливым даром слова: я слыхал, как вы говорите в ученых обществах
(Грегуар немного сконфузился). Нет, право, право; я это без лести говорю, вы
удивительно умеете владеть словом: ради Бога, съездите вы к ней, пусть это
будет еще одна последняя проба; поговорите, упросите ее как-нибудь кончить,
и потом где бы нибудь мы с вами увидались.
- Я буду у вас сегодня обедать, я дал слово сестре.
- Ну, вот и прекрасно. Так Бога ради!
- Я с своей стороны с удовольствием.
- В таком случае когда же? - вопросил, приподнимаясь, Бодростин, - вам
ведь некогда; все эта служба проклятая.
- Да, "все оды пишем, и ни себе, ни им похвал не слышим", но я поеду, я
поеду.
- А между тем ведь это нужно бы скоро, очень скоро! Нетерпеливая она,
черт ее возьми.
- Кипит?
- Как гейзер.
- Ну, в таком случае служба не медведь, в лес не уйдет, а я поеду к
ней, когда вы хотите.
- Пожалуйста! поезжайте и предложите ей... десять, ну наконец
пятнадцать тысяч: более не могу. Ей-Богу не могу.
- Да когда она встает?
- Теперь самое время, вот теперь.
Деловой Грегуар обещал тотчас же ехать, и они расстались.
Глава двадцать вторая
Объяснение
В это самое время Глафира Васильевна, затворившись в кабинете
Бодростина, беседовала с Гордановым. Она выслушала его отчет о их
петербургском житье-бытье во время ее отсутствия, о предприятиях ее мужа, о
его сношениях с княгиней Казимирой, о векселях", о Кишенском и проч. Глафира
была не в духе после свидания с генералом, но доклад Горданова ее развлек и
даже начал забавлять, когда Павел Николаевич представлял ей в комическом
виде любовь ее мужа и особенно его предприятия. В самом деле, чего тут
только не было: и аэростаты, и газодвигатели, и ступоходы по земле, и
времясчислители, и музыкальные ноты-самоучки, и уборные кабинеты для дам на
улицах, и наконец пружинные подошвы к обуви, с помощью которых человеку
будет стоить только желать идти, а уже пружины будут переставлять его ноги.
Глафира надо всем этим посмеялась и потом сразу спросила Павла
Николаевича о его особенном служении.
- Ты, кажется, уж очень бравируешь своим положением, - заметила
она. - Это небезопасно!
- Нимало. Да обо мне речь впереди, скажи-ка лучше, что ты за птица.
Мне это становится очень неясным. То мы с тобой нигилистничали...
- То есть это вы нигилистничали, - перебила его Глафира.
- Ну ты, вы, мы, они; ты даже все местоимения в своем разговоре
перемешала, но кто бы ни нигилистничал, все-таки я думаю, что можно было
отдать голову свою на отсечение, что никто не ув