делки с Казимирой. Он даже завернул в
департамент к Грегуару и просил его, не может ли тот помочь ему в этом
случае.
Грегуар, разумеется, ничем ему помочь не мог и отделался только общими
сожалениями, которые потерявшийся Бодростин склонен был теперь принимать как
некоторую, хотя малоценную, но все-таки приятную монету.
- Нет, за что же-с? За что же? - жалостно вопиял он к Грегуару, - ну,
скажите, Бога ради, ну кто же в свою жизнь был Богу не грешен, царю не
виноват? Ну, она очень хорошенькая женщинка, даже милая женщинка, с
талантами, с лоском, ну, я бывал, но помилуйте, чтобы подвести меня под
такую глупую штуку, как покража ребенка... Ну, зачем мне было его сбывать?
- Совершенно верю.
- Да как же-с! Спроси она у меня на его обеспечение три, пять тысяч, я
бы дал-с, охотно бы дал. Я даже все это предлагал, но она стояла за свое
renommee {Репутация (фр.).}... Ну, я поддался: в самом деле она молода,
княгиня; она говорила, что боится, чтобы как-нибудь не прознал об этом князь
и не затеял развода. Как я ни предлагал ей секретно устроить ребенка, как
это делается и как и мне доводилось в старину делывать с женщинами старого
закала, но она ни за что не хотела. Стояла на том, что ребенка этого не
должно быть следа. И тут совершенная случайность... Она говорит: "вынесите",
я только вынес, и остальное все было сделано мимо моей воли. Куда его
девали? Черт все это знает! И вдруг, ни с того, ни с сего, угрожать
уголовным судом за покражу ребенка... Ну, скажите, ведь это ума помрачение!
А между тем меня, в мои года, женатого человека, сведут на скамью
подсудимых!..
Бодростин ужасался и ерошил свои беранжеровские седые кудри. Грегуар
пробовал заговорить о выгодах современного суда: защите адвокатов и т. п.,
но Бодростин этим не мог успокоиться. Все выгоды современного
судопроизводства мало его обольщали, и он говорил:
- Прекрасно-с, я не отчаиваюсь, что при даровитом адвокате, может быть,
меня и оправдают, все это очень может быть, но все-таки я буду на скамье
подсудимых.
- Быть под судом это еще не стыдно.
- Как, скажите пожалуйста, не стыдно! Как не стыдно-с? мне шестьдесят
семь лет...
- Будто вам уже столько?
- Да-с, как раз столько, и в эти-то годы попасть в такое дело и
слушать, как при всех будут вылетать такие слова, к каким прибегают эти ваши
хваленые адвокаты: "связь", "волокитство в такие годы", и всякие сему
подобные дрязги, и все это наружу, обо всем этом при тысяче ушей станут
рассказывать, и потом я должен приводить всякие мелочи, а газеты их
распечатают... Нет, Бога ради, ведь этого перенести нельзя! А потом, потом,
кроме того, я вам скажу, что я и не ручаюсь, что меня и не обвинят;
во-первых, вы говорите, современный суд и улики, но для меня этот
современный суд и система внутреннего убеждения, а не формальных улик, даже
гораздо хуже. Да тут, покорно вас благодарю, с внутренними убеждениями и с
этою слабостью общества к женскому вопросу, тут-с она, каналья, будет всегда
права: она заплачет, и ради ее прекрасных глаз...
- Вы заплачьте, - пошутил бесстрастно Григорий Васильевич.
- Вы очень остроумно шутите, но я буду очень некрасив-с, когда я буду
плакать. Нынче Любимы Торцовы не в моде, а в ходу "самопомощь" Смайльса.
- В таком случае надо стараться уладить это де
департамент к Грегуару и просил его, не может ли тот помочь ему в этом
случае.
Грегуар, разумеется, ничем ему помочь не мог и отделался только общими
сожалениями, которые потерявшийся Бодростин склонен был теперь принимать как
некоторую, хотя малоценную, но все-таки приятную монету.
- Нет, за что же-с? За что же? - жалостно вопиял он к Грегуару, - ну,
скажите, Бога ради, ну кто же в свою жизнь был Богу не грешен, царю не
виноват? Ну, она очень хорошенькая женщинка, даже милая женщинка, с
талантами, с лоском, ну, я бывал, но помилуйте, чтобы подвести меня под
такую глупую штуку, как покража ребенка... Ну, зачем мне было его сбывать?
- Совершенно верю.
- Да как же-с! Спроси она у меня на его обеспечение три, пять тысяч, я
бы дал-с, охотно бы дал. Я даже все это предлагал, но она стояла за свое
renommee {Репутация (фр.).}... Ну, я поддался: в самом деле она молода,
княгиня; она говорила, что боится, чтобы как-нибудь не прознал об этом князь
и не затеял развода. Как я ни предлагал ей секретно устроить ребенка, как
это делается и как и мне доводилось в старину делывать с женщинами старого
закала, но она ни за что не хотела. Стояла на том, что ребенка этого не
должно быть следа. И тут совершенная случайность... Она говорит: "вынесите",
я только вынес, и остальное все было сделано мимо моей воли. Куда его
девали? Черт все это знает! И вдруг, ни с того, ни с сего, угрожать
уголовным судом за покражу ребенка... Ну, скажите, ведь это ума помрачение!
А между тем меня, в мои года, женатого человека, сведут на скамью
подсудимых!..
Бодростин ужасался и ерошил свои беранжеровские седые кудри. Грегуар
пробовал заговорить о выгодах современного суда: защите адвокатов и т. п.,
но Бодростин этим не мог успокоиться. Все выгоды современного
судопроизводства мало его обольщали, и он говорил:
- Прекрасно-с, я не отчаиваюсь, что при даровитом адвокате, может быть,
меня и оправдают, все это очень может быть, но все-таки я буду на скамье
подсудимых.
- Быть под судом это еще не стыдно.
- Как, скажите пожалуйста, не стыдно! Как не стыдно-с? мне шестьдесят
семь лет...
- Будто вам уже столько?
- Да-с, как раз столько, и в эти-то годы попасть в такое дело и
слушать, как при всех будут вылетать такие слова, к каким прибегают эти ваши
хваленые адвокаты: "связь", "волокитство в такие годы", и всякие сему
подобные дрязги, и все это наружу, обо всем этом при тысяче ушей станут
рассказывать, и потом я должен приводить всякие мелочи, а газеты их
распечатают... Нет, Бога ради, ведь этого перенести нельзя! А потом, потом,
кроме того, я вам скажу, что я и не ручаюсь, что меня и не обвинят;
во-первых, вы говорите, современный суд и улики, но для меня этот
современный суд и система внутреннего убеждения, а не формальных улик, даже
гораздо хуже. Да тут, покорно вас благодарю, с внутренними убеждениями и с
этою слабостью общества к женскому вопросу, тут-с она, каналья, будет всегда
права: она заплачет, и ради ее прекрасных глаз...
- Вы заплачьте, - пошутил бесстрастно Григорий Васильевич.
- Вы очень остроумно шутите, но я буду очень некрасив-с, когда я буду
плакать. Нынче Любимы Торцовы не в моде, а в ходу "самопомощь" Смайльса.
- В таком случае надо стараться уладить это де