ильевной, вручил ей маленький конвертик, в котором
был листок, исписанный рукой Алины.
Глафира пробежала этот листок и потом лукаво улыбнулась и сказала:
- Вот, господа, преинтересное дело и прекрасный образчик современных
петербургских нравов! Вы, господин Кишенский, позволите мне не делать
секрета из этого письма?
Кишенский покраснел и, немного замявшись, ответил:
- Я не смею вам запретить поступать как вам угодно с письмом, которое к
вам адресовано.
- Да, вы правы, - и Глафира, возвысив голос, обратилась к
присутствовавшим: - Здесь речь идет, господа, о несчастном Иосафе Висленеве,
которого я, кстати, нынче с утра не видала: где он? Жив ли он, бедняжка?
- Он сидит, запершись в моей комнате, - ответил на ее вопрос вошедший в
это время белобрысый секретарь Ропшин.
- Merci {Спасибо (фр.).}, - молвила ему с ласковым наклонением головы
Глафира. - Не потяготитесь им ради Бога: он так жалок и несчастен. Ропшин
поклонился, Глафира продолжала:
- Этот злосчастный Жозеф, как вам всем вероятно известно, много должен
своей жене или господину Кишенскому, я, признаюсь, не знаю, кому и как
приходится этот долг.
- Он должен своей жене, а совсем не мне, - отвечал Кишенский.
- Ну да. В таком положении этот бедный человек года полтора тому назад
прибежал, скрываясь от долгов, к своей сестре Ларисе, та заложила для него
свой дом. Он повертелся с этими деньгами, хотел заплатить, но с ним что-то
случилось. Бог его знает: не ручаюсь, может быть его за границей обыграли
или просто обобрали, что было вовсе и не трудно, так как он вообще давно
очень плохо за себя отвечает; но как бы там ни было, а в конце концов я его
встретила за границей почти полупомешанного: это было в маленьком городишке,
в Саксонии.
- А ему, кажется, не с чего было и с ума сходить, - вставил Грегуар.
- Как бы там ни было, но он был в таком состоянии, в каком нельзя
бросить человека, которого мы когда-нибудь знали, и я взяла его с собою,
потому что отправить его назад не было возможности. Живучи в Париже, я
старалась, сколько могла, его рассеять, и признаюсь, много рассчитывала на
это рассеяние, но ему ничто не помогло, и только, мне кажется, он стал еще
хуже.
- Какое у него помешательство? - спросил Грегуар, - мрачнее или
розовое?
- Пестрое, - ответила Глафира, - и потому самое опасное, за него нельзя
отвечать ни одну минуту: дорогой он чуть не бросился под вагон; в Берлине
ему вздумалось выкраситься, и вот вы увидите, на что он похож; вчера он ехал
в Петербурге на козлах, в шутовском колпаке; потом чуть не залился в ванной;
теперь сидит запертый в комнате Генриха. Между тем я со вчерашнего дня веду
переписку с его супругой. Я просила Алину Дмитриевну исполнить прямой ее
долг: взять ее сумасшедшего мужа; но она вчера отказала мне в этом под
предлогом своей болезни и тесноты своего помещения, а сегодня письмо, в
котором она вовсе отказывается принять его. Бодростина засмеялась и
добавила:
- Алина Дмитриевна Висленева великодушно предоставляет нам позаботиться
о ее сумасшедшем муже; эта добрая женщина нам доверяет: или посадить его в
сумасшедший дом, для чего г. Кишенский уполномочен вручить нам от нее и
просьбу об освидетельствовании; или же взять его к себе в деревню, где, по
ее соображениям, природа, свежий воздух и простые нравы могут благодетел
был листок, исписанный рукой Алины.
Глафира пробежала этот листок и потом лукаво улыбнулась и сказала:
- Вот, господа, преинтересное дело и прекрасный образчик современных
петербургских нравов! Вы, господин Кишенский, позволите мне не делать
секрета из этого письма?
Кишенский покраснел и, немного замявшись, ответил:
- Я не смею вам запретить поступать как вам угодно с письмом, которое к
вам адресовано.
- Да, вы правы, - и Глафира, возвысив голос, обратилась к
присутствовавшим: - Здесь речь идет, господа, о несчастном Иосафе Висленеве,
которого я, кстати, нынче с утра не видала: где он? Жив ли он, бедняжка?
- Он сидит, запершись в моей комнате, - ответил на ее вопрос вошедший в
это время белобрысый секретарь Ропшин.
- Merci {Спасибо (фр.).}, - молвила ему с ласковым наклонением головы
Глафира. - Не потяготитесь им ради Бога: он так жалок и несчастен. Ропшин
поклонился, Глафира продолжала:
- Этот злосчастный Жозеф, как вам всем вероятно известно, много должен
своей жене или господину Кишенскому, я, признаюсь, не знаю, кому и как
приходится этот долг.
- Он должен своей жене, а совсем не мне, - отвечал Кишенский.
- Ну да. В таком положении этот бедный человек года полтора тому назад
прибежал, скрываясь от долгов, к своей сестре Ларисе, та заложила для него
свой дом. Он повертелся с этими деньгами, хотел заплатить, но с ним что-то
случилось. Бог его знает: не ручаюсь, может быть его за границей обыграли
или просто обобрали, что было вовсе и не трудно, так как он вообще давно
очень плохо за себя отвечает; но как бы там ни было, а в конце концов я его
встретила за границей почти полупомешанного: это было в маленьком городишке,
в Саксонии.
- А ему, кажется, не с чего было и с ума сходить, - вставил Грегуар.
- Как бы там ни было, но он был в таком состоянии, в каком нельзя
бросить человека, которого мы когда-нибудь знали, и я взяла его с собою,
потому что отправить его назад не было возможности. Живучи в Париже, я
старалась, сколько могла, его рассеять, и признаюсь, много рассчитывала на
это рассеяние, но ему ничто не помогло, и только, мне кажется, он стал еще
хуже.
- Какое у него помешательство? - спросил Грегуар, - мрачнее или
розовое?
- Пестрое, - ответила Глафира, - и потому самое опасное, за него нельзя
отвечать ни одну минуту: дорогой он чуть не бросился под вагон; в Берлине
ему вздумалось выкраситься, и вот вы увидите, на что он похож; вчера он ехал
в Петербурге на козлах, в шутовском колпаке; потом чуть не залился в ванной;
теперь сидит запертый в комнате Генриха. Между тем я со вчерашнего дня веду
переписку с его супругой. Я просила Алину Дмитриевну исполнить прямой ее
долг: взять ее сумасшедшего мужа; но она вчера отказала мне в этом под
предлогом своей болезни и тесноты своего помещения, а сегодня письмо, в
котором она вовсе отказывается принять его. Бодростина засмеялась и
добавила:
- Алина Дмитриевна Висленева великодушно предоставляет нам позаботиться
о ее сумасшедшем муже; эта добрая женщина нам доверяет: или посадить его в
сумасшедший дом, для чего г. Кишенский уполномочен вручить нам от нее и
просьбу об освидетельствовании; или же взять его к себе в деревню, где, по
ее соображениям, природа, свежий воздух и простые нравы могут благодетел