ьно
подействовать на расстройство его душевных способностей.
Глафира пожала плечами, взвела глаза к небу и, улыбнувшись, произнесла:
- Это прелестно!
- Это черт знает что, - возмутился незлобивый Грегуар, - я его могу
отдать на счет какого-нибудь общества в частную лечебницу сумасшедших.
- Да это все совсем не потому-с, - вмешался Кишенский, - Алина
Дмитриевна действительно больна, Алину Дмитриевну действительно лечат лучшие
доктора в городе, и потом Алина Дмитриевна и без того много теряет.
- В муже? - пошутил Грегуар.
- Да-с; с его помешательством Алина Дмитриевна теряет на нем до
тридцати тысяч рублей.
- Великий Боже, да когда же у него были такие деньги?
- Я не знаю-с, но он должен по законным документам. Ведь вот он и за
сестрин дом деньги взял, и их тоже, говорят, нет.
Глафира встала и, окинув презрительным взглядом Кишенского,
проговорила:
- Но вы, может быть, еще напрасно тужите, может быть, он еще излечим,
и, наконец, может быть он даже совсем не сумасшедший.
С этим она вышла и, пройдя через несколько комнат к двери Ропшина,
тронулась за замочную ручку, но замок был заперт.
- Отопритесь, Жозеф, - позвала она.
- Извините, я этого не могу, - отвечал Висленев.
- Но я вам принесла радость.
- Ни за что на свете не могу.
- Вы свободны, поймите вы: я говорю вам - вы свободны.
- Нет-с и не говорите лучше, ни за что на свете!
- Отопрись, болван, - прошипел внушительно подошедший к ним в эту
минуту Горданов.
- Ты сам болван и скотина, - азартно отозвался Жозеф.
- Нате же читайте, несчастный, - молвила Глафира и подсунула в щель под
дверь полученное ею письмо Алины.
И не прошло минуты, как за запертою дверью послышался неистовый визг;
ключ повернулся в замке, дверь с шумом распахнулась; Иосаф Висленев вылетел
из нее кубарем, смеясь и кривляясь, через все комнаты пред изумленными
глазами Бодростина, Грегуара, - Ропшина и Кишенского.
Ни при каких уговорах он не мог бы поступить с таким рассчитанным
тактом: лучшего доказательства его сумасшествия уж было не нужно.
Кишенский посмотрел на него и, когда растрепанный Висленев остановился,
подумал, как бы он его с сумасшедших глаз чем не хватил.
- Ну так владейте же им сами, - сказал он, юркнул и исчез за дверью.
Глава двадцать четвертая
Зато делается очень худо Бодростину
Увидев бегство Кишенского, Иосаф Платонович не знал уже меры своим
восторгам: он кидался на шею Бодростину и другим мужчинам, лобызал их, и
наконец, остановившись пред Глафирой, поклонился ей чуть не до земли и
воскликнул:
- Глафира Васильевна, вы такое сделали, что после этого вы великий маг
и волшебник.
- А ты, братец, совершенный гороховый шут, - ответил ему смущенный его
курбетами Бодростин, едва оторвавшись от своих тяжелых мыслей на минуту. -
Помилуй скажи, только Бог знает, что наделал нам здесь вчера и уже опять
продолжаешь делать сегодня такое же самое, что я в жизнь не видал.
- Я свободен, - отвечал ему немного спокойнее Висленев.
- Ну так что же, неужели и с ума сходить от того, что ты свободен?
- Да-с, я свободен, вы этого не можете понимать, а я понимаю.
- Ты, верно, понимаешь так, что ты теперь свободен делать глупости.
- Я свободен-с, свободен-с, и нечего вам больше мне об этом говорить, -
оп
подействовать на расстройство его душевных способностей.
Глафира пожала плечами, взвела глаза к небу и, улыбнувшись, произнесла:
- Это прелестно!
- Это черт знает что, - возмутился незлобивый Грегуар, - я его могу
отдать на счет какого-нибудь общества в частную лечебницу сумасшедших.
- Да это все совсем не потому-с, - вмешался Кишенский, - Алина
Дмитриевна действительно больна, Алину Дмитриевну действительно лечат лучшие
доктора в городе, и потом Алина Дмитриевна и без того много теряет.
- В муже? - пошутил Грегуар.
- Да-с; с его помешательством Алина Дмитриевна теряет на нем до
тридцати тысяч рублей.
- Великий Боже, да когда же у него были такие деньги?
- Я не знаю-с, но он должен по законным документам. Ведь вот он и за
сестрин дом деньги взял, и их тоже, говорят, нет.
Глафира встала и, окинув презрительным взглядом Кишенского,
проговорила:
- Но вы, может быть, еще напрасно тужите, может быть, он еще излечим,
и, наконец, может быть он даже совсем не сумасшедший.
С этим она вышла и, пройдя через несколько комнат к двери Ропшина,
тронулась за замочную ручку, но замок был заперт.
- Отопритесь, Жозеф, - позвала она.
- Извините, я этого не могу, - отвечал Висленев.
- Но я вам принесла радость.
- Ни за что на свете не могу.
- Вы свободны, поймите вы: я говорю вам - вы свободны.
- Нет-с и не говорите лучше, ни за что на свете!
- Отопрись, болван, - прошипел внушительно подошедший к ним в эту
минуту Горданов.
- Ты сам болван и скотина, - азартно отозвался Жозеф.
- Нате же читайте, несчастный, - молвила Глафира и подсунула в щель под
дверь полученное ею письмо Алины.
И не прошло минуты, как за запертою дверью послышался неистовый визг;
ключ повернулся в замке, дверь с шумом распахнулась; Иосаф Висленев вылетел
из нее кубарем, смеясь и кривляясь, через все комнаты пред изумленными
глазами Бодростина, Грегуара, - Ропшина и Кишенского.
Ни при каких уговорах он не мог бы поступить с таким рассчитанным
тактом: лучшего доказательства его сумасшествия уж было не нужно.
Кишенский посмотрел на него и, когда растрепанный Висленев остановился,
подумал, как бы он его с сумасшедших глаз чем не хватил.
- Ну так владейте же им сами, - сказал он, юркнул и исчез за дверью.
Глава двадцать четвертая
Зато делается очень худо Бодростину
Увидев бегство Кишенского, Иосаф Платонович не знал уже меры своим
восторгам: он кидался на шею Бодростину и другим мужчинам, лобызал их, и
наконец, остановившись пред Глафирой, поклонился ей чуть не до земли и
воскликнул:
- Глафира Васильевна, вы такое сделали, что после этого вы великий маг
и волшебник.
- А ты, братец, совершенный гороховый шут, - ответил ему смущенный его
курбетами Бодростин, едва оторвавшись от своих тяжелых мыслей на минуту. -
Помилуй скажи, только Бог знает, что наделал нам здесь вчера и уже опять
продолжаешь делать сегодня такое же самое, что я в жизнь не видал.
- Я свободен, - отвечал ему немного спокойнее Висленев.
- Ну так что же, неужели и с ума сходить от того, что ты свободен?
- Да-с, я свободен, вы этого не можете понимать, а я понимаю.
- Ты, верно, понимаешь так, что ты теперь свободен делать глупости.
- Я свободен-с, свободен-с, и нечего вам больше мне об этом говорить, -
оп