ю, как тебе сказать, я психиатрией не занималась; но это дело
второстепенной важности. Достаточно того, что мы можем ехать и кончить; а
между тем я думаю, что ты по своей каторжной совести все-таки услужил же мне
какою-нибудь службой?
- Надеюсь.
- Я вам позволила пограбить и запутать моего мужа, но вы уж очень
поусердствовали. Скажи же, пожалуйста, неужто в самом деле должно этой
госпоже Казимире отдать пятьдесят тысяч или видеть Михаила Андреевича на
скамье подсудимых?
- Нет, я этого не думаю.
- Ты, конечно, помнишь, что я не хотела доводить дела до такой
крайности, да это и расстроило бы все наши планы.
- У меня есть на нее узда, - проговорил Горданов и, вынув из кармана
бумажник, достал оттуда тот вексель, который он отобрал у польского
скрипача, отправляя его за границу.
Глафира пробежала эту бумажку, покраснев, положила ее в карман своего
платья и протянула Павлу Николаевичу руку.
- Поль! - прошептала она, привлекая слегка к себе Горданова, - я буду
твоя, твоя, если ты...
- Условие, - произнес с улыбкой, наклоняясь к ней, Горданов.
- Да; условие: если ты верен мне, Поль.
Этот неожиданный вопрос смутил Горданова.
Глафира это заметила, а ее левый глаз сделался круглым и забегал:
- Ты изменил мне?! - вскричала она, быстро сорвавшись с места. Горданов
спокойно покачал, в знак отрицания, головой. Глафира прочла по его лицу, что
он ее не выдал, и, обняв его голову, проворковала ему радостные надежды.
- Теперь, - сказала она, - мы можем действовать смело, никакие отсрочки
нам больше не нужны и никто нам не страшен: Синтянин безвластен; его жена
замарана интригой с тобою: фотография, которую ты прислал мне, сослужит нам
свею службу; Форов и Евангел причастны к делу о волнении крестьян;
Висленев сумасшедший; Подозеров зачеркнут вовсе. Остается одно: чтобы
нам не мешал Кюлевейн. С него надо начать.
- Это пустяки, - отвечал Горданов.
Глава двадцать третья
Висленев вместо хождения по оброку отпускается на волю, без выкупа
В тот момент, когда окончился вышеупомянутый разговор Павла Горданова с
Глафирой, к дому подъехала карета и из нее вышел Бодростин, пасмурный и
убитый, а вслед за ним Грегуар. Они долго и медленно входили по лестнице,
останавливались, перешептывались и наконец вступили в апартаменты.
Был час обеда. В столовой уже была подана закуска. Злополучный старик
Михаил Андреевич был так растерян, что ничего не замечал. Он едва
поздоровался с женой, мимоходом пожал руку Горданову и начал ходить по
комнате, останавливаясь то у одного, то у другого стола, передвигая и
переставляя на них бесцельно разные мелкие вещи. Глафира видела это,
но беседовала с братом.
Брат и сестра, несмотря на долговременную их разлуку друг с другом,
ничего не находили особенно живого сообщить один другому: чиновник говорил в
насмешливом тоне о Петербурге, о России, о русском направлении, о немцах, о
политике, о банках, о женщинах, о женском труде, то сочувственно, то
иронически, но с постоянным соблюдением особого известного ему секрета - как
все это переделать по-новому.
Среди этих его разговоров, которых никто с особенным вниманием не
слушал, глазам присутствовавших предстал Кишенский.
Он был несколько взволнован и, расшаркавшись впопыхах исключительно
пред одною Глафирой Вас
второстепенной важности. Достаточно того, что мы можем ехать и кончить; а
между тем я думаю, что ты по своей каторжной совести все-таки услужил же мне
какою-нибудь службой?
- Надеюсь.
- Я вам позволила пограбить и запутать моего мужа, но вы уж очень
поусердствовали. Скажи же, пожалуйста, неужто в самом деле должно этой
госпоже Казимире отдать пятьдесят тысяч или видеть Михаила Андреевича на
скамье подсудимых?
- Нет, я этого не думаю.
- Ты, конечно, помнишь, что я не хотела доводить дела до такой
крайности, да это и расстроило бы все наши планы.
- У меня есть на нее узда, - проговорил Горданов и, вынув из кармана
бумажник, достал оттуда тот вексель, который он отобрал у польского
скрипача, отправляя его за границу.
Глафира пробежала эту бумажку, покраснев, положила ее в карман своего
платья и протянула Павлу Николаевичу руку.
- Поль! - прошептала она, привлекая слегка к себе Горданова, - я буду
твоя, твоя, если ты...
- Условие, - произнес с улыбкой, наклоняясь к ней, Горданов.
- Да; условие: если ты верен мне, Поль.
Этот неожиданный вопрос смутил Горданова.
Глафира это заметила, а ее левый глаз сделался круглым и забегал:
- Ты изменил мне?! - вскричала она, быстро сорвавшись с места. Горданов
спокойно покачал, в знак отрицания, головой. Глафира прочла по его лицу, что
он ее не выдал, и, обняв его голову, проворковала ему радостные надежды.
- Теперь, - сказала она, - мы можем действовать смело, никакие отсрочки
нам больше не нужны и никто нам не страшен: Синтянин безвластен; его жена
замарана интригой с тобою: фотография, которую ты прислал мне, сослужит нам
свею службу; Форов и Евангел причастны к делу о волнении крестьян;
Висленев сумасшедший; Подозеров зачеркнут вовсе. Остается одно: чтобы
нам не мешал Кюлевейн. С него надо начать.
- Это пустяки, - отвечал Горданов.
Глава двадцать третья
Висленев вместо хождения по оброку отпускается на волю, без выкупа
В тот момент, когда окончился вышеупомянутый разговор Павла Горданова с
Глафирой, к дому подъехала карета и из нее вышел Бодростин, пасмурный и
убитый, а вслед за ним Грегуар. Они долго и медленно входили по лестнице,
останавливались, перешептывались и наконец вступили в апартаменты.
Был час обеда. В столовой уже была подана закуска. Злополучный старик
Михаил Андреевич был так растерян, что ничего не замечал. Он едва
поздоровался с женой, мимоходом пожал руку Горданову и начал ходить по
комнате, останавливаясь то у одного, то у другого стола, передвигая и
переставляя на них бесцельно разные мелкие вещи. Глафира видела это,
но беседовала с братом.
Брат и сестра, несмотря на долговременную их разлуку друг с другом,
ничего не находили особенно живого сообщить один другому: чиновник говорил в
насмешливом тоне о Петербурге, о России, о русском направлении, о немцах, о
политике, о банках, о женщинах, о женском труде, то сочувственно, то
иронически, но с постоянным соблюдением особого известного ему секрета - как
все это переделать по-новому.
Среди этих его разговоров, которых никто с особенным вниманием не
слушал, глазам присутствовавших предстал Кишенский.
Он был несколько взволнован и, расшаркавшись впопыхах исключительно
пред одною Глафирой Вас