Глава восемнадцатая
Проба пера и чернил
За порогом двери, у которой мы оставили Глафиру Васильевну Бодростину,
не жил ни чародей, ни волхв, ни заклинатель, а была квартира брата ее,
Григория Васильевича, или Грегуара. Это достойное небольшого внимания лицо
до сих пор еще почти не появлялось в нашей повести, хотя имя его упоминали и
Глафира, и Горданов, и Подозеров, последний даже обращался однажды к
Григорью Васильевичу с просьбой "принять его на какую-нибудь службу, хоть,
например, в писаря, в его департамент". Глафира Васильевна еще ранее
вспоминала о старшем брате со вздохом, а Горданов на вопросы, предложенные о
нем когда-то Глафирой, отвечал с смущением.
Грегуар управлял департаментом и слыл человеком отменных дарований,
рассчитывал или, по крайней мере, мечтал на директорстве не остановиться.
С сестрой они были в открытом разладе с тех пор, как она,
воспламененная идеями додарвинской эпохи петербургской культуры, принесла
Горданову свою молодую и беззаветную любовь. Грегуар не особенно строго
осудил поведение сестры и, оставаясь хорошим сыном для покинутых родителей и
примерным чиновником для начальства, он даже навещал инкогнито Глафиру в ее
маленькой коммуне; но, когда сестра покинула Горданова и сделалась
Бодростиной, Грегуара это возмутило и в нем заиграли служебно-якобинские
симпатии петербургского социального чиновника. Ему более нравилось видеть
сестру коммунисткой, чем предводительшей, ибо он "свято верил", что самое
спасительное дело для России "пустить ей кровь и повыдергать зубы". Затем во
все то время, как сестра его портила, поправляла, и опять портила, и снова
поправляла свое общественное положение, он поднимался по службе, схоронил
мать и отца, благословивших его у своего гроба; женился на состоятельной
девушке из хорошей семьи и, метя в сладких мечтах со временем в министры,
шел верною дорогой новейших карьеристов, то есть заседал в двадцати
комитетах, отличался искусством слагать фразы и блистал проповедью прогресса
и гуманности, доводящею до сонной одури.
От природы он был гораздо глупее своей сестры и сознавал это без всякой
зависти и желчи: напротив, он любил Глафиру, гордился ею и порой даже
находил удовольствие ею хвастаться. Он был убежден и готов был других
убеждать, что его сестра - весьма редкая и замечательная женщина, что у нее
ума палата и столько смелости, силы, сообразительности и энергии, что она
могла бы и должна бы блистать своими талантами, если бы не недостаток
выдержанности, который свел ее на битую тропинку.
С Михаилом Андреевичем Бодростиным Грегуар был знаком и считал его
дураком, которого его сестра непременно должна была водить за нос. Михаил
Андреевич, в свою очередь, невысоко ставил Грегуара. Они изредка делали друг
другу визит, и тем оканчивались все их сношения. Впрочем, в нынешний свой
приезд в Петербург, Бодростин, затеяв торговые предприятия, в которые
втравливали его Кишенский и Горданов, имел дела по департаменту Грегуара, и
они видались друг с другом несколько чаще.
В глубине чиновничьей души Грегуар, впрочем, даже чувствовал некоторое
удовольствие числиться родственником такого родовитого барина, как
Бодростин, и это обстоятельство было известно его жене, умной и несколько
ядовитой женщине, сохранившей себя без пятна и порока и почитавш
Проба пера и чернил
За порогом двери, у которой мы оставили Глафиру Васильевну Бодростину,
не жил ни чародей, ни волхв, ни заклинатель, а была квартира брата ее,
Григория Васильевича, или Грегуара. Это достойное небольшого внимания лицо
до сих пор еще почти не появлялось в нашей повести, хотя имя его упоминали и
Глафира, и Горданов, и Подозеров, последний даже обращался однажды к
Григорью Васильевичу с просьбой "принять его на какую-нибудь службу, хоть,
например, в писаря, в его департамент". Глафира Васильевна еще ранее
вспоминала о старшем брате со вздохом, а Горданов на вопросы, предложенные о
нем когда-то Глафирой, отвечал с смущением.
Грегуар управлял департаментом и слыл человеком отменных дарований,
рассчитывал или, по крайней мере, мечтал на директорстве не остановиться.
С сестрой они были в открытом разладе с тех пор, как она,
воспламененная идеями додарвинской эпохи петербургской культуры, принесла
Горданову свою молодую и беззаветную любовь. Грегуар не особенно строго
осудил поведение сестры и, оставаясь хорошим сыном для покинутых родителей и
примерным чиновником для начальства, он даже навещал инкогнито Глафиру в ее
маленькой коммуне; но, когда сестра покинула Горданова и сделалась
Бодростиной, Грегуара это возмутило и в нем заиграли служебно-якобинские
симпатии петербургского социального чиновника. Ему более нравилось видеть
сестру коммунисткой, чем предводительшей, ибо он "свято верил", что самое
спасительное дело для России "пустить ей кровь и повыдергать зубы". Затем во
все то время, как сестра его портила, поправляла, и опять портила, и снова
поправляла свое общественное положение, он поднимался по службе, схоронил
мать и отца, благословивших его у своего гроба; женился на состоятельной
девушке из хорошей семьи и, метя в сладких мечтах со временем в министры,
шел верною дорогой новейших карьеристов, то есть заседал в двадцати
комитетах, отличался искусством слагать фразы и блистал проповедью прогресса
и гуманности, доводящею до сонной одури.
От природы он был гораздо глупее своей сестры и сознавал это без всякой
зависти и желчи: напротив, он любил Глафиру, гордился ею и порой даже
находил удовольствие ею хвастаться. Он был убежден и готов был других
убеждать, что его сестра - весьма редкая и замечательная женщина, что у нее
ума палата и столько смелости, силы, сообразительности и энергии, что она
могла бы и должна бы блистать своими талантами, если бы не недостаток
выдержанности, который свел ее на битую тропинку.
С Михаилом Андреевичем Бодростиным Грегуар был знаком и считал его
дураком, которого его сестра непременно должна была водить за нос. Михаил
Андреевич, в свою очередь, невысоко ставил Грегуара. Они изредка делали друг
другу визит, и тем оканчивались все их сношения. Впрочем, в нынешний свой
приезд в Петербург, Бодростин, затеяв торговые предприятия, в которые
втравливали его Кишенский и Горданов, имел дела по департаменту Грегуара, и
они видались друг с другом несколько чаще.
В глубине чиновничьей души Грегуар, впрочем, даже чувствовал некоторое
удовольствие числиться родственником такого родовитого барина, как
Бодростин, и это обстоятельство было известно его жене, умной и несколько
ядовитой женщине, сохранившей себя без пятна и порока и почитавш