усердно, что тот совсем
выскочил вон и вода засвистала через край ванны на средину комнаты и через
минуту уже стремилась отсюда быстрыми потоками под дверь в другие покои,
угрожая наводнением всей квартире.
- Запирайте кран! запирайте кран! - кричали ему все, стуча кулаками в
крепкие двери ванной, но увы - заключенный не мог исполнить этого
требования, потому что выдернутый кран упал в сточную трубу. Совершенно
потерянный Жозеф стоял как мраморный дельфин, окачиваемый брызгами фонтана,
меж тем как Бодростин, Горданов, Ропшин и Кишенский, запруживая приток воды
из-под дверей скомканным ковром, насели на этот ковер и старались сколько
возможно препятствовать распространению потопа.
- Боже мой! Боже! ну день, ну... ну что же это такое: сто тысяч
требовать за дитя, которое сама же она просила меня передать акушерке? Где я
возьму ей сто тысяч и притом к завтрашнему дню? А между тем она завтра
подаст просьбу... уголовный суд, скамья подсудимых, улики прислуги и...
Сибирь, Сибирь и... в эту-то пору жена!
Так, сидя вместо пресса на ковре, рассуждал Бодростин и уныло водил
глазами по лицам своих сотоварищей, которые казались ему еще унылее и
хранили молчание.
В этом положении и застали их набежавшие слуги и слесари, подоспевшие
сюда как раз в то время, когда карета Глафиры остановилась у большого
роскошного дома на одной из петербургских набережных.
Оставив виденную нами глупую и шутовскую суматоху в доме мужа, Глафира
спокойно всходила по широкой лестнице темного камня в апартаменты, откуда
она хотела пустить туман и смятение по направлениям, хватающим далее
пределов ее семейного круга.
Замечательная красота ее и ум скрывали волнение, которое она ощущала,
идучи с непреклонною волей и с хорошо обдуманным намерением, но и с полным
сознанием, что она начинает играть огнем.
Подойдя к двери, она на минуту остановилась и, прежде чем взяться за
ручку, насупила брови и еще раз продумала: хорошо ли она это делает? Но,
вероятно, по ее расчетам выходило хорошо, потому что она сказала в
успокоение себе: "Вздор! все они здесь на ножах, и в ложке воды готовы
потопить друг друга. Кураж, Глафира, кураж, и хотя вы, Павел Николаевич,
загарантировались, но на всякого мудреца бывает довольно простоты!" - и с
этим она смелою рукой пожала белую пуговку звонка.
Воодушевившейся, расчетливой Бодростиной и в ум не приходило в эту
минуту, что поучение ее о простоте, нападающей на мудрецов, может быть, ни
для кого не имеет столько подходящего значения, как для нее самой, с которой
не спускает очей своего мщения униженный и оскорбленный и в жизни никогда не
прощавший ни одной своей обиды генерал Синтянин. Белоусый, сухой старик,
сняв с себя с обидой мундир, затаил на сердце всю злобу своего унижения и,
сидя по отставному положению в мерлушечьем архалучке, зорко презирал вдаль и
вглубь своими бесцветными глазами и кое в чем жестоко ошибался... Синтянин
считал Глафиру женщиной черною и коварною и предчувствовал давно задуманный
ею преступный замысел, но он был уверен, что Глафира без памяти любит
Горданова и ведет все к тому, чтобы быть его женой. Эта ошибка была причиной
того, что Синтянин, преследуя одну мысль - отметить Горданову, без прямого
намерения расставил погибельные сети Глафире. В эти-то сети она и заносила
теперь ногу...
выскочил вон и вода засвистала через край ванны на средину комнаты и через
минуту уже стремилась отсюда быстрыми потоками под дверь в другие покои,
угрожая наводнением всей квартире.
- Запирайте кран! запирайте кран! - кричали ему все, стуча кулаками в
крепкие двери ванной, но увы - заключенный не мог исполнить этого
требования, потому что выдернутый кран упал в сточную трубу. Совершенно
потерянный Жозеф стоял как мраморный дельфин, окачиваемый брызгами фонтана,
меж тем как Бодростин, Горданов, Ропшин и Кишенский, запруживая приток воды
из-под дверей скомканным ковром, насели на этот ковер и старались сколько
возможно препятствовать распространению потопа.
- Боже мой! Боже! ну день, ну... ну что же это такое: сто тысяч
требовать за дитя, которое сама же она просила меня передать акушерке? Где я
возьму ей сто тысяч и притом к завтрашнему дню? А между тем она завтра
подаст просьбу... уголовный суд, скамья подсудимых, улики прислуги и...
Сибирь, Сибирь и... в эту-то пору жена!
Так, сидя вместо пресса на ковре, рассуждал Бодростин и уныло водил
глазами по лицам своих сотоварищей, которые казались ему еще унылее и
хранили молчание.
В этом положении и застали их набежавшие слуги и слесари, подоспевшие
сюда как раз в то время, когда карета Глафиры остановилась у большого
роскошного дома на одной из петербургских набережных.
Оставив виденную нами глупую и шутовскую суматоху в доме мужа, Глафира
спокойно всходила по широкой лестнице темного камня в апартаменты, откуда
она хотела пустить туман и смятение по направлениям, хватающим далее
пределов ее семейного круга.
Замечательная красота ее и ум скрывали волнение, которое она ощущала,
идучи с непреклонною волей и с хорошо обдуманным намерением, но и с полным
сознанием, что она начинает играть огнем.
Подойдя к двери, она на минуту остановилась и, прежде чем взяться за
ручку, насупила брови и еще раз продумала: хорошо ли она это делает? Но,
вероятно, по ее расчетам выходило хорошо, потому что она сказала в
успокоение себе: "Вздор! все они здесь на ножах, и в ложке воды готовы
потопить друг друга. Кураж, Глафира, кураж, и хотя вы, Павел Николаевич,
загарантировались, но на всякого мудреца бывает довольно простоты!" - и с
этим она смелою рукой пожала белую пуговку звонка.
Воодушевившейся, расчетливой Бодростиной и в ум не приходило в эту
минуту, что поучение ее о простоте, нападающей на мудрецов, может быть, ни
для кого не имеет столько подходящего значения, как для нее самой, с которой
не спускает очей своего мщения униженный и оскорбленный и в жизни никогда не
прощавший ни одной своей обиды генерал Синтянин. Белоусый, сухой старик,
сняв с себя с обидой мундир, затаил на сердце всю злобу своего унижения и,
сидя по отставному положению в мерлушечьем архалучке, зорко презирал вдаль и
вглубь своими бесцветными глазами и кое в чем жестоко ошибался... Синтянин
считал Глафиру женщиной черною и коварною и предчувствовал давно задуманный
ею преступный замысел, но он был уверен, что Глафира без памяти любит
Горданова и ведет все к тому, чтобы быть его женой. Эта ошибка была причиной
того, что Синтянин, преследуя одну мысль - отметить Горданову, без прямого
намерения расставил погибельные сети Глафире. В эти-то сети она и заносила
теперь ногу...