толпу и исчез.
Излишне было бы говорить, что этот чернобородый усач был опять не кто
иной, как тот же Висленев. Но когда же успела вырасти у него борода? Где он
нашел место поддеть ее: неужто там же в вагоне или где-нибудь за углом,
отыскивая карету? Глафира, однако, не имела времени останавливаться над
разрешением этого курьезного вопроса и, сев в карету, была поражена новым
странным явлением: бородач очутился у ее дверец, захлопнул их и, взвившись
змеем, уже красовался на козлах рядом с кучером и притом в вязаном,
полосатом британском колпачке на голове.
- Фу, Боже мой, что делает этот дурак, является в город таким полосатым
шутом? - воскликнула с негодованием Глафира и, опустив переднее стекло
экипажа, дернула Жозефа за руку и спросила его по-французски: на что это он
делает?
- Ах, оставьте, Бога ради, оставьте меня, - ответил ей, робко озираясь
по сторонам, Висленев.
- Зачем же вы, как шут, сидите на козлах? Велите остановиться и идите,
спрячьтесь в карету.
- Нет, ни за что на свете! Мне здесь лучше: пусть меня считают лакеем;
так безопасней.
- Но где вы это все взяли?
- В Берлине купил, в табачной лавке.
- Как глупо!
- Ничего-с, ничего не глупо: меня никто не видал, как я покупал, как
вез и как надел в темном угле, за дровами, когда бегал нанимать карету.
- Ну оставайтесь, где хотите, - решила Глафира, опуская стекло. Карета
ехала, ехала и наконец, заворачивая из улицы в улицу, остановилась у
подъезда большого дома на Литейной: здесь жили Бодростин, Горданов и Ропшин.
Глава семнадцатая
Потоп
Как только экипаж остановился, Висленев соскочил с козел. Бодростина
думала, что он хочет открыть ей дверцы, но она ошиблась: его не было. Она
вышла сама и, полагая, что Жозеф снова удрал куда-нибудь за угол, чтобы
снять с себя бороду и усы, стала всходить по освещенной лестнице,
приготовляясь, в каком тоне встретить мужа, Павла Николаевича и Ропшина,
если они дома. Но приготовления эти были напрасны, потому что тех, кого она
ожидала увидеть, не было дома, и квартира представляла нечто странное:
парадная дверь была распахнута настежь и открывала большую, светлую
переднюю, где, в различных позах недоумения, находились три лакея на ногах и
четвертый, самый младший, лежал у самой двери на полу, с разинутым в немом
удивлении ртом.
Все представляло живую картину, которую, однако же, Глафира не
остановилась рассматривать, а, вступив в комнату, спросила:
- Где барин?
Ответа не было; картина продолжалась.
Когда она повторила вопрос, один из лакеев кое-как процедил ей:
- Их дома нет-с, - и с этим схватил лампу и побежал в глубь помещения.
- Дома ли г. Горданов?
- Нет-с; их тоже нет, - отвечал другой лакей, схватил из-за шкафа
половую щетку и побежал за первым.
Глафира спросила о Ропшине и получила опять такой же ответ, после
которого третий лакей убежал, схватив железную кочережку от пылающего
камина.
Все это имело вид какого-то погрома или партизанского сбора на
рекогносцировку, и Бодростина потребовала объяснения этим странностям у
последнего, четвертого лакея, все еще остававшегося на полу, но и этот,
опомнясь, быстро вскочил, запер на задвижку дверь и, взяв в обе руки
стоячую, тяжелую ясеневую вешалку, устремился с нею по тому ж
Излишне было бы говорить, что этот чернобородый усач был опять не кто
иной, как тот же Висленев. Но когда же успела вырасти у него борода? Где он
нашел место поддеть ее: неужто там же в вагоне или где-нибудь за углом,
отыскивая карету? Глафира, однако, не имела времени останавливаться над
разрешением этого курьезного вопроса и, сев в карету, была поражена новым
странным явлением: бородач очутился у ее дверец, захлопнул их и, взвившись
змеем, уже красовался на козлах рядом с кучером и притом в вязаном,
полосатом британском колпачке на голове.
- Фу, Боже мой, что делает этот дурак, является в город таким полосатым
шутом? - воскликнула с негодованием Глафира и, опустив переднее стекло
экипажа, дернула Жозефа за руку и спросила его по-французски: на что это он
делает?
- Ах, оставьте, Бога ради, оставьте меня, - ответил ей, робко озираясь
по сторонам, Висленев.
- Зачем же вы, как шут, сидите на козлах? Велите остановиться и идите,
спрячьтесь в карету.
- Нет, ни за что на свете! Мне здесь лучше: пусть меня считают лакеем;
так безопасней.
- Но где вы это все взяли?
- В Берлине купил, в табачной лавке.
- Как глупо!
- Ничего-с, ничего не глупо: меня никто не видал, как я покупал, как
вез и как надел в темном угле, за дровами, когда бегал нанимать карету.
- Ну оставайтесь, где хотите, - решила Глафира, опуская стекло. Карета
ехала, ехала и наконец, заворачивая из улицы в улицу, остановилась у
подъезда большого дома на Литейной: здесь жили Бодростин, Горданов и Ропшин.
Глава семнадцатая
Потоп
Как только экипаж остановился, Висленев соскочил с козел. Бодростина
думала, что он хочет открыть ей дверцы, но она ошиблась: его не было. Она
вышла сама и, полагая, что Жозеф снова удрал куда-нибудь за угол, чтобы
снять с себя бороду и усы, стала всходить по освещенной лестнице,
приготовляясь, в каком тоне встретить мужа, Павла Николаевича и Ропшина,
если они дома. Но приготовления эти были напрасны, потому что тех, кого она
ожидала увидеть, не было дома, и квартира представляла нечто странное:
парадная дверь была распахнута настежь и открывала большую, светлую
переднюю, где, в различных позах недоумения, находились три лакея на ногах и
четвертый, самый младший, лежал у самой двери на полу, с разинутым в немом
удивлении ртом.
Все представляло живую картину, которую, однако же, Глафира не
остановилась рассматривать, а, вступив в комнату, спросила:
- Где барин?
Ответа не было; картина продолжалась.
Когда она повторила вопрос, один из лакеев кое-как процедил ей:
- Их дома нет-с, - и с этим схватил лампу и побежал в глубь помещения.
- Дома ли г. Горданов?
- Нет-с; их тоже нет, - отвечал другой лакей, схватил из-за шкафа
половую щетку и побежал за первым.
Глафира спросила о Ропшине и получила опять такой же ответ, после
которого третий лакей убежал, схватив железную кочережку от пылающего
камина.
Все это имело вид какого-то погрома или партизанского сбора на
рекогносцировку, и Бодростина потребовала объяснения этим странностям у
последнего, четвертого лакея, все еще остававшегося на полу, но и этот,
опомнясь, быстро вскочил, запер на задвижку дверь и, взяв в обе руки
стоячую, тяжелую ясеневую вешалку, устремился с нею по тому ж