минающее, что человек уже
находится в преддверии русской столицы.
Висленев ощущал все это с чуткостью самого тонкокожего инсекта, и чуть
только они с Глафирой пристали в гостинице, он тотчас выразил чрезвычайную
деятельность. Нимало не заботясь о том, где его поместят и как будут
трактовать в краткое время пребывания в Берлине, он бросил свой саквояж в
передней нумера, где расположилась отдохнуть Глафира, и попросил у нее
взаймы десять талеров. (Он давно забыл, как имеют свои собственные деньги, и
постоянно брал у всех, у кого мог, взаймы, и всегда маленькими суммами, и
притом, к чести его, всегда выпрашивал их с большим смущением и на самый
кратчайший срок.)
Бодростина никогда ему не отказывала в ссуде, но и никогда не давала
ему более, чем он просил, да и поступи она иначе, он бы этим ужасно
обиделся. Так и на этот раз она дала ему требуемые десять талеров и,
отпуская его из дому, наказала, чтоб он не забалтывался и помнил, что они
сегодня же вечером выезжают.
- О, не беспокойтесь, не беспокойтесь, уж я не опоздаю, - отвечал
Жозеф, - я иду по делу, и вы увидите, что я эти несколько часов пребывания в
Берлине употреблю для себя с большою пользой.
С этими словами он бросился за двери и убежал.
Глафира осталась одна и, улегшись одетая в довольно жесткое кресло, ду-
мала и дремала, дремала и думала. С тех пор как она получила, оказавшееся
потом ложным, известие о смерти Подозерова, будто бы убитого Гордановым на
дуэли, к ней редкими, но смелыми приступами начало подкрадываться одно
странное чувство, несколько общее с тем, что ощущала во все знаменательные
минуты своей жизни Лариса. При первом известии, что Подозеров убит, Глафира
не столько сожалела о нем, сколько затруднялась определить: зачем же теперь
ей все то, что она затеяла и что совершает? Она находила, что все это
напрасный труд и риск, что для нее почти все равно, пусть все идет своим по-
рядком, что она теперь ни к кому уже не чувствует особенной нежности. Это
был тот же разлом, с тем же ощущением своей духовной нищеты, то же самое
"нечем жить", которое томило и обращало Бог весть во что красавицу Лару.
Бодростина выехала из деревни на окончание дела неохотно: она даже
чувствовала лень все это доделывать и даже охотно бы все это бросила, если
бы не история с завещанием, которую нельзя было оставить, потому что не
ровен час:
Бодростин сам мог пожелать взять это завещание для какой-нибудь
перемены, чухонец Ропшин мог взревновать и изменить ей... Всего этого можно
было опасаться. Это и подвигло Глафиру ехать поправлять свою репутацию с
целью освободиться от мужа и стать полновластною госпожой. Известие о
выздоровлении и женитьбе Подозерова не изменило ее настроения. Впрочем, в
Париже разлом и лень еще щадили ее, но дорогой, когда она скрылась от
Висленева из вагона и ехала на площадке, обдуваемая ветром и осыпаемая
искрами, она опять ощутила подступ этого внутреннего татя. Внутренний голос
зашептал ей под свист ветра: "Брось! На что тебе все это? Твоему мужу и без
того недолго остается жить... Он стар; он сам скоро умрет своею естественною
смертью... На что тебе этот грех его насильственной кончины?"
"Нина что", - решительно отвечала она сама себе и чувствовала, что
разлом овладевает ею все сильнее, и даже испугалась. "Как же теперь
оставит
находится в преддверии русской столицы.
Висленев ощущал все это с чуткостью самого тонкокожего инсекта, и чуть
только они с Глафирой пристали в гостинице, он тотчас выразил чрезвычайную
деятельность. Нимало не заботясь о том, где его поместят и как будут
трактовать в краткое время пребывания в Берлине, он бросил свой саквояж в
передней нумера, где расположилась отдохнуть Глафира, и попросил у нее
взаймы десять талеров. (Он давно забыл, как имеют свои собственные деньги, и
постоянно брал у всех, у кого мог, взаймы, и всегда маленькими суммами, и
притом, к чести его, всегда выпрашивал их с большим смущением и на самый
кратчайший срок.)
Бодростина никогда ему не отказывала в ссуде, но и никогда не давала
ему более, чем он просил, да и поступи она иначе, он бы этим ужасно
обиделся. Так и на этот раз она дала ему требуемые десять талеров и,
отпуская его из дому, наказала, чтоб он не забалтывался и помнил, что они
сегодня же вечером выезжают.
- О, не беспокойтесь, не беспокойтесь, уж я не опоздаю, - отвечал
Жозеф, - я иду по делу, и вы увидите, что я эти несколько часов пребывания в
Берлине употреблю для себя с большою пользой.
С этими словами он бросился за двери и убежал.
Глафира осталась одна и, улегшись одетая в довольно жесткое кресло, ду-
мала и дремала, дремала и думала. С тех пор как она получила, оказавшееся
потом ложным, известие о смерти Подозерова, будто бы убитого Гордановым на
дуэли, к ней редкими, но смелыми приступами начало подкрадываться одно
странное чувство, несколько общее с тем, что ощущала во все знаменательные
минуты своей жизни Лариса. При первом известии, что Подозеров убит, Глафира
не столько сожалела о нем, сколько затруднялась определить: зачем же теперь
ей все то, что она затеяла и что совершает? Она находила, что все это
напрасный труд и риск, что для нее почти все равно, пусть все идет своим по-
рядком, что она теперь ни к кому уже не чувствует особенной нежности. Это
был тот же разлом, с тем же ощущением своей духовной нищеты, то же самое
"нечем жить", которое томило и обращало Бог весть во что красавицу Лару.
Бодростина выехала из деревни на окончание дела неохотно: она даже
чувствовала лень все это доделывать и даже охотно бы все это бросила, если
бы не история с завещанием, которую нельзя было оставить, потому что не
ровен час:
Бодростин сам мог пожелать взять это завещание для какой-нибудь
перемены, чухонец Ропшин мог взревновать и изменить ей... Всего этого можно
было опасаться. Это и подвигло Глафиру ехать поправлять свою репутацию с
целью освободиться от мужа и стать полновластною госпожой. Известие о
выздоровлении и женитьбе Подозерова не изменило ее настроения. Впрочем, в
Париже разлом и лень еще щадили ее, но дорогой, когда она скрылась от
Висленева из вагона и ехала на площадке, обдуваемая ветром и осыпаемая
искрами, она опять ощутила подступ этого внутреннего татя. Внутренний голос
зашептал ей под свист ветра: "Брось! На что тебе все это? Твоему мужу и без
того недолго остается жить... Он стар; он сам скоро умрет своею естественною
смертью... На что тебе этот грех его насильственной кончины?"
"Нина что", - решительно отвечала она сама себе и чувствовала, что
разлом овладевает ею все сильнее, и даже испугалась. "Как же теперь
оставит