аключалось и сугубое
несчастие, ибо естественная природа зла, порождающая одно зло из другого, не
пускала ее назад.
Все тяжкие выводы духовного прозрения вдаль не помогали ей нимало:
выходило, что она должна довершить то, что затеяла, хотя бы только для того,
чтоб отделаться от стаи воронов, которых она вызвала сама и которых вид ей
столько теперь досадлив и неприятен.
Она вздохнула, оглянулась вокруг по пустому покою и, хрустнув пальцами
схваченных рук, бросила их с досадой на колени и, закрыв глаза, опустила
голову и задремала.
Серый сумрак густел, по коридорам гостиницы, вдали, раздавались шаги и
смолкали, в комнате же была ненарушимая тишь, среди которой слышалось
глубокое сонное дыхание Глафиры. Она спала неспокойно, - нет, спокойный сон
тоже давно ее оставил, но дремота ее была тяжелая и крепкая, соответствующая
большой потребности отдыха и большому желанию хоть на время уйти от себя и
позабыться.
Потребность в отдыхе удовлетворялась вполне, желание позабыться - лишь
в самой малой степени: могучий, прочный и выносливый организм Глафиры
довольствовался самым незначительным физическим отдыхом, и ее силы
возрождались и нервы становились спокойны и крепки; но забытье, которого она
жаждала, ее позабыло. Оно носилось где-то выше, лишь нижним краем своей
туманной одежды сокрывая от Глафиры головы и лица фигур, наполнивших ее
дорожный приют, но она узнавала их темные контуры. Они шевелились и все
ближе и ближе выдвигались из глубины покоя к ее креслу, и тут вдруг все
затряслось, спуталось, упало на пол тяжелою длинною куклою и застонало.
Глафира вздрогнула, обвела комнату полудремотным взглядом и заметила,
что по полу комнаты прокатились один за другим два мягкие клубка серой
пряжи. Бодростина догадалась, что это были две немецкие мыши, но она не
могла понять, что за коричневый череп кивает ей, вылезая из полу в темном
угле? Она всматривается и видит, что это в самом деле череп, и вот, когда
движения его стали тише, вот видны ясно два белые глаза.
Бодростина встала, направилась к этому таинственному предмету и,
толкнув его ногой, равнодушно отошла и стала пред окном, в которое были
видны берлинские кровли и вспыхнувшие вдали рожки газа.
Предмет, казавшийся кивающею адамовой головой, был полукруглый кожаный
баул, который мыши столкнули с дорожного сундука, а что такое были два белые
глаза, это даже и не занимало Глафиру: она знала, что это две
замаскировавшие замки перламутровые пуговицы. Она чувствовала себя теперь
свежею и бодрою, и относилась к недавнему своему разлому как к слабости,
которую надо откинуть, и только торопила время:
- Скорей бы, скорей! - думала она, - скорее ехать и все бы скорее... Но
уже пора ехать! Где же запропастился Висленев?
Она вынула из-за корсажа часы, поднесла их к самым глазам и, отличив
черную стрелку на белом циферблате, нетерпеливо молвила про себя:
- Где может до сих пор оставаться этот дурак?
Но прежде чем она успела составить себе какую-нибудь догадку в ответ на
это пытанье, ее поразил странный шорох за дощатою перегородкой, отделяющей
переднюю.
"Что это?" - подумала Глафира и громко крикнула:
- Эй! кто там?
Ответа не было.
- Aber sagen Sie doch: wer ist da? {Скажите, кто тут? {нем.).} -
спросила она еще настойчивее и громче, но ответа снова не было,
несчастие, ибо естественная природа зла, порождающая одно зло из другого, не
пускала ее назад.
Все тяжкие выводы духовного прозрения вдаль не помогали ей нимало:
выходило, что она должна довершить то, что затеяла, хотя бы только для того,
чтоб отделаться от стаи воронов, которых она вызвала сама и которых вид ей
столько теперь досадлив и неприятен.
Она вздохнула, оглянулась вокруг по пустому покою и, хрустнув пальцами
схваченных рук, бросила их с досадой на колени и, закрыв глаза, опустила
голову и задремала.
Серый сумрак густел, по коридорам гостиницы, вдали, раздавались шаги и
смолкали, в комнате же была ненарушимая тишь, среди которой слышалось
глубокое сонное дыхание Глафиры. Она спала неспокойно, - нет, спокойный сон
тоже давно ее оставил, но дремота ее была тяжелая и крепкая, соответствующая
большой потребности отдыха и большому желанию хоть на время уйти от себя и
позабыться.
Потребность в отдыхе удовлетворялась вполне, желание позабыться - лишь
в самой малой степени: могучий, прочный и выносливый организм Глафиры
довольствовался самым незначительным физическим отдыхом, и ее силы
возрождались и нервы становились спокойны и крепки; но забытье, которого она
жаждала, ее позабыло. Оно носилось где-то выше, лишь нижним краем своей
туманной одежды сокрывая от Глафиры головы и лица фигур, наполнивших ее
дорожный приют, но она узнавала их темные контуры. Они шевелились и все
ближе и ближе выдвигались из глубины покоя к ее креслу, и тут вдруг все
затряслось, спуталось, упало на пол тяжелою длинною куклою и застонало.
Глафира вздрогнула, обвела комнату полудремотным взглядом и заметила,
что по полу комнаты прокатились один за другим два мягкие клубка серой
пряжи. Бодростина догадалась, что это были две немецкие мыши, но она не
могла понять, что за коричневый череп кивает ей, вылезая из полу в темном
угле? Она всматривается и видит, что это в самом деле череп, и вот, когда
движения его стали тише, вот видны ясно два белые глаза.
Бодростина встала, направилась к этому таинственному предмету и,
толкнув его ногой, равнодушно отошла и стала пред окном, в которое были
видны берлинские кровли и вспыхнувшие вдали рожки газа.
Предмет, казавшийся кивающею адамовой головой, был полукруглый кожаный
баул, который мыши столкнули с дорожного сундука, а что такое были два белые
глаза, это даже и не занимало Глафиру: она знала, что это две
замаскировавшие замки перламутровые пуговицы. Она чувствовала себя теперь
свежею и бодрою, и относилась к недавнему своему разлому как к слабости,
которую надо откинуть, и только торопила время:
- Скорей бы, скорей! - думала она, - скорее ехать и все бы скорее... Но
уже пора ехать! Где же запропастился Висленев?
Она вынула из-за корсажа часы, поднесла их к самым глазам и, отличив
черную стрелку на белом циферблате, нетерпеливо молвила про себя:
- Где может до сих пор оставаться этот дурак?
Но прежде чем она успела составить себе какую-нибудь догадку в ответ на
это пытанье, ее поразил странный шорох за дощатою перегородкой, отделяющей
переднюю.
"Что это?" - подумала Глафира и громко крикнула:
- Эй! кто там?
Ответа не было.
- Aber sagen Sie doch: wer ist da? {Скажите, кто тут? {нем.).} -
спросила она еще настойчивее и громче, но ответа снова не было,