"а если его... того?" и при этом сделал выразительный
знак кистью руки, согнутой в виде чайничка, Глафире сделалось невыносимо
противно, что ее проник и понял этот глубоко презираемый ею monsieur Borne,
сохраняемый и приготовляемый ею хотя и на самую решительную, но в то же
время на самую низкую послугу.
Эта гадливость была поводом к тому, что Глафира, во-первых, далеко
откинулась от Висленева в глубину своего дивана; во-вторых, что она назвала
слова его глупостью, несмотря на то, что они выражали ее собственное мнение,
и, в-третьих, что она выбежала, ища воздуху, ветру, чтобы он обдул и освежил
ее от тлетворной близости жалкого Жозефа. Глафира оставалась на платформе
станции до последней минуты, и потом, дав кондуктору в руку талер, ехала
стоя на площадке у двери вагона. Висленеву этого не пришло в голову, и он
жестоко страдал, то порываясь бежать, то пытаясь сообщить попутчикам свое
затруднительное положение. Он лепетал, подбирая через пятое на десятое
немецкие слова о своей спутнице, об их разговоре насчет одного больного,
который будто бы не хотел принимать лекарств и которому он советовал дать
это лекарство обманом. При этом Висленев опять изображал из свободной руки
чайничек и прихлебывал воздух, но всем этим только потешал не понимавших его
немцев и наконец распотешил и Глафиру, которая с прибытием в Берлин взошла в
вагон.
Ее появление чрезвычайно сконфузило Жозефа, он залепетал было какие-то
объяснения, но та, не слушая его, поблагодарила кондуктора, что он поберег
ее спутника, и велела ему отпустить руку Жозефа, а тому дала знак помогать
ей собирать находившиеся при ней дорожные мелочи ее багажа.
Пассажиры толпились у выхода, и в толпе можно было заметить спокойное и
даже веселое лицо Бодростиной и робкий, тревожный зрак Висленева.
Приближение к России наполняло беспокойное воображение Жозефа неописанными
страхами, и Иосаф Платонович уже млел и терялся в Берлине, а завтра ждал его
еще больший страх и ужас: завтра он будет в отечестве, которого "и дым нам
сладок и приятен", и увидит наконец свою жену и ее малюток, которые, без
сомнения, выросли и похорошели в это время, как он находился в бегах из
Петербурга.
"Да и сколько их тоже теперь у меня? это интересно", - думал он,
поспешая за Бодростиной и закрывая себе лицо коробкой с ее шляпой. "Ух, отцы
мои родные, жутко мне, жутко! Ух, матушка святая Русь, если бы ты была
умница, да провалилась бы в тартарары и вместе с моею женой, и с детьми, и
со всеми твоими женскими и не женскими вопросами! То-то бы я благословил за
это Господа!"
И Висленев начал часто креститься рукой по груди под бортом своего
пальтишка.
Глава четырнадцатая
В черном цвете
Несмотря на то, что Берлин - город не только не русский, но даже не
особенно расположенный к России, все русские свободомышленники, к числу
которых по привычке причислял себя и Жозеф Висленев, останавливаясь в
Берлине на обратном пути из Лондона или Парижа, обыкновенно предвкушали и
предвкушают здесь нечто отечественное, или, лучше сказать, петербургское.
Этому, может быть, много содействует и внешнее сходство обеих столиц. Те же
прямые, широкие улицы, те же здания казенно-казарменного характера, те же
стоячие воротники, те же немецкие вывески и та же немецкая речь и паспортная
строгость, одним словом, многое и многое напо
знак кистью руки, согнутой в виде чайничка, Глафире сделалось невыносимо
противно, что ее проник и понял этот глубоко презираемый ею monsieur Borne,
сохраняемый и приготовляемый ею хотя и на самую решительную, но в то же
время на самую низкую послугу.
Эта гадливость была поводом к тому, что Глафира, во-первых, далеко
откинулась от Висленева в глубину своего дивана; во-вторых, что она назвала
слова его глупостью, несмотря на то, что они выражали ее собственное мнение,
и, в-третьих, что она выбежала, ища воздуху, ветру, чтобы он обдул и освежил
ее от тлетворной близости жалкого Жозефа. Глафира оставалась на платформе
станции до последней минуты, и потом, дав кондуктору в руку талер, ехала
стоя на площадке у двери вагона. Висленеву этого не пришло в голову, и он
жестоко страдал, то порываясь бежать, то пытаясь сообщить попутчикам свое
затруднительное положение. Он лепетал, подбирая через пятое на десятое
немецкие слова о своей спутнице, об их разговоре насчет одного больного,
который будто бы не хотел принимать лекарств и которому он советовал дать
это лекарство обманом. При этом Висленев опять изображал из свободной руки
чайничек и прихлебывал воздух, но всем этим только потешал не понимавших его
немцев и наконец распотешил и Глафиру, которая с прибытием в Берлин взошла в
вагон.
Ее появление чрезвычайно сконфузило Жозефа, он залепетал было какие-то
объяснения, но та, не слушая его, поблагодарила кондуктора, что он поберег
ее спутника, и велела ему отпустить руку Жозефа, а тому дала знак помогать
ей собирать находившиеся при ней дорожные мелочи ее багажа.
Пассажиры толпились у выхода, и в толпе можно было заметить спокойное и
даже веселое лицо Бодростиной и робкий, тревожный зрак Висленева.
Приближение к России наполняло беспокойное воображение Жозефа неописанными
страхами, и Иосаф Платонович уже млел и терялся в Берлине, а завтра ждал его
еще больший страх и ужас: завтра он будет в отечестве, которого "и дым нам
сладок и приятен", и увидит наконец свою жену и ее малюток, которые, без
сомнения, выросли и похорошели в это время, как он находился в бегах из
Петербурга.
"Да и сколько их тоже теперь у меня? это интересно", - думал он,
поспешая за Бодростиной и закрывая себе лицо коробкой с ее шляпой. "Ух, отцы
мои родные, жутко мне, жутко! Ух, матушка святая Русь, если бы ты была
умница, да провалилась бы в тартарары и вместе с моею женой, и с детьми, и
со всеми твоими женскими и не женскими вопросами! То-то бы я благословил за
это Господа!"
И Висленев начал часто креститься рукой по груди под бортом своего
пальтишка.
Глава четырнадцатая
В черном цвете
Несмотря на то, что Берлин - город не только не русский, но даже не
особенно расположенный к России, все русские свободомышленники, к числу
которых по привычке причислял себя и Жозеф Висленев, останавливаясь в
Берлине на обратном пути из Лондона или Парижа, обыкновенно предвкушали и
предвкушают здесь нечто отечественное, или, лучше сказать, петербургское.
Этому, может быть, много содействует и внешнее сходство обеих столиц. Те же
прямые, широкие улицы, те же здания казенно-казарменного характера, те же
стоячие воротники, те же немецкие вывески и та же немецкая речь и паспортная
строгость, одним словом, многое и многое напо