ь: чем удовлетворить и куда деть всю эту несытую сволочь? Все они,
стоя на ножах друг с другом, переревнуются, перессорятся, и кто сдуру, кто
из мстительности, все выдадут друг друга и ее в том числе". Тяжелые эти
мысли ее и соображения не разогнал, а только рассеял на минуту своими
представлениями в вагоне Висленев, и зато, как только он ушел, оставив ее
одну в нумере берлинской гостиницы, все они снова повисли пред нею в воздухе
и качались скучно и безотвязно.
"Надо доделывать, - опять шептало ей ее соображение, - ну, пусть так;
ну, пусть надо: допустим даже, что все это удастся и благополучно сойдет с
рук; ну, что же тогда далее? Чем жить?.. Умом? Господи, но ведь не в
акушерки же мне поступать! Умом можно жить, живучи полною жизнью и
сердцем...
Стало быть, надо жить сердцем?"
Глафира положила руку на грудь и покачала головой.
"Нет, - проговорила она себе, - нет, довольно этого, довольно: я уже не
могу любить... Довольно, довольно: мне нравился чистый, нравственный
контраст самой меня, но... но я не могу быть любима своим чистым,
нравственным контрастом, да и... я чувствую, что и я его мало, очень мало
любила..." А остальное ей было безразлично противно. Ей даже стало мерзко
играть в ту игру, которую она ведет с Висленевым, Ропшиным и Гордановым, из
которых каждый втайне один от другого рассчитывает быть ее мужем... Какой
позор! Эта мизерия Висленев, или, еще гаже, этот чухонец Ропшин... О, спаси
Боже, какая гадость!.. А Горданов?.. этот холодный злодей и мерзавец,
наглый, самонадеянный, злой, коварный предатель и ее пагубник...
Глафира при этом воспоминании даже вся покраснела, сжала кулаки и,
скрипнув зубами, почувствовала неодолимое и страстное желание впиться своими
пальцами в его шею и задушить его, как она едва этого не сделала полгода
тому назад в Москве, при воспоминании, что он не только убил душевно ее
самое, но и старался физически убить Подозерова, единственного человека, чья
нравственная чистота влекла ее порой к примирению с оскорбленным ею и
отворачивающимся от нее человеческим миром. Она глубоко ненавидела одного
Горданова и ему одному... одному ему на свете она хотела отомстить за себя
тяжело и больно, и это было в ее руках. На этом она вела игру, которая вся
теперь была роздана и которую уже настал час разыгрывать.
"Вничью", - опять подсказал ей смущающий голос. "Вничью, потому что...
что же ты сделаешь после всего этого с самою собою?"
- Я буду богата, - утешала себя Глафира.
- Ну, а далее? - переговаривался голос.
- А далее?.. А далее?.. Я не знаю, что далее...
И она лежала, кусая себе губы, и досадливо вглядывалась в ту страшную
духовную нищету свою, которая грозила ей после осуществления ее плана
обладать громадным вещественным богатством, и в эти минуты Глафира была
человек, более чем все ее партнеры. Она видела и мысленно измеряла глубину
своего падения и слала горькие пени и проклятия тому, кто оторвал ее от
дающих опору преданий и опрокинул пред ней все идеалы простого добра и
простого счастия...
С ней и над ней загодя совершалась казнь отрицаний, неотразимая для
всякого отрицателя, посягнувшего на все святое души, но не лишенного того,
что называется натурой. Она вкушала муки духовного нищенства, и в этом было
ее преимущество пред Гордановым и братией, и в этом же з
стоя на ножах друг с другом, переревнуются, перессорятся, и кто сдуру, кто
из мстительности, все выдадут друг друга и ее в том числе". Тяжелые эти
мысли ее и соображения не разогнал, а только рассеял на минуту своими
представлениями в вагоне Висленев, и зато, как только он ушел, оставив ее
одну в нумере берлинской гостиницы, все они снова повисли пред нею в воздухе
и качались скучно и безотвязно.
"Надо доделывать, - опять шептало ей ее соображение, - ну, пусть так;
ну, пусть надо: допустим даже, что все это удастся и благополучно сойдет с
рук; ну, что же тогда далее? Чем жить?.. Умом? Господи, но ведь не в
акушерки же мне поступать! Умом можно жить, живучи полною жизнью и
сердцем...
Стало быть, надо жить сердцем?"
Глафира положила руку на грудь и покачала головой.
"Нет, - проговорила она себе, - нет, довольно этого, довольно: я уже не
могу любить... Довольно, довольно: мне нравился чистый, нравственный
контраст самой меня, но... но я не могу быть любима своим чистым,
нравственным контрастом, да и... я чувствую, что и я его мало, очень мало
любила..." А остальное ей было безразлично противно. Ей даже стало мерзко
играть в ту игру, которую она ведет с Висленевым, Ропшиным и Гордановым, из
которых каждый втайне один от другого рассчитывает быть ее мужем... Какой
позор! Эта мизерия Висленев, или, еще гаже, этот чухонец Ропшин... О, спаси
Боже, какая гадость!.. А Горданов?.. этот холодный злодей и мерзавец,
наглый, самонадеянный, злой, коварный предатель и ее пагубник...
Глафира при этом воспоминании даже вся покраснела, сжала кулаки и,
скрипнув зубами, почувствовала неодолимое и страстное желание впиться своими
пальцами в его шею и задушить его, как она едва этого не сделала полгода
тому назад в Москве, при воспоминании, что он не только убил душевно ее
самое, но и старался физически убить Подозерова, единственного человека, чья
нравственная чистота влекла ее порой к примирению с оскорбленным ею и
отворачивающимся от нее человеческим миром. Она глубоко ненавидела одного
Горданова и ему одному... одному ему на свете она хотела отомстить за себя
тяжело и больно, и это было в ее руках. На этом она вела игру, которая вся
теперь была роздана и которую уже настал час разыгрывать.
"Вничью", - опять подсказал ей смущающий голос. "Вничью, потому что...
что же ты сделаешь после всего этого с самою собою?"
- Я буду богата, - утешала себя Глафира.
- Ну, а далее? - переговаривался голос.
- А далее?.. А далее?.. Я не знаю, что далее...
И она лежала, кусая себе губы, и досадливо вглядывалась в ту страшную
духовную нищету свою, которая грозила ей после осуществления ее плана
обладать громадным вещественным богатством, и в эти минуты Глафира была
человек, более чем все ее партнеры. Она видела и мысленно измеряла глубину
своего падения и слала горькие пени и проклятия тому, кто оторвал ее от
дающих опору преданий и опрокинул пред ней все идеалы простого добра и
простого счастия...
С ней и над ней загодя совершалась казнь отрицаний, неотразимая для
всякого отрицателя, посягнувшего на все святое души, но не лишенного того,
что называется натурой. Она вкушала муки духовного нищенства, и в этом было
ее преимущество пред Гордановым и братией, и в этом же з