рушилось, сначала
благодаря смазливому личику и какой-то таинственной прелести Лары. Потом эта
дуэль, в которой Горданов настолько превзошел самого себя в предательстве и
слепой наглости, что Глафира этого даже не ожидала, а потом... потом все
докончило известие о свадьбе Лары, сообщенное Гордановым в том же самом
письме, при котором была прислана в Париж прекрасная фотографическая
карточка, изображающая генеральшу Синтянину в нежнейшей позе с Павлом
Николаевичем. Сентиментальная любовь Глафиры была с корнем вырвана этим
известием, и с нею откинуты все затеи по сердечной части, но... нечто,
впрочем, осталось. Главное дело теперь было исправить репутацию. При помощи
спиритизма и денег это было устроено так легко, что Глафира через месяц
после приезда в Париж была принята самыми суровыми ревнительницами
добродетели, получила от них выражения внимания и дружбы и даже свободно
могла бы делать втайне какие угодно тайные дела и в свете ей нашлась бы
поддержка, и всякий намек на ее прошедшее почитался бы не иначе, как
злонамеренной клеветой. Но Глафира не спешила пользоваться этою легкою
победой, она выждала известий о появлении и о сдаче новорожденного младенца
княгини Казимиры. Между тем бедный квартал, в котором она жила, заговорил о
ее святости, доброте и христианском милосердии. Как актрисы собирают нумера
газет, в которых с похвалой отзываются об их дебютах, так Бодростина
собирала нумера, где парижские фельетонисты мелких газет писали напыщенный
вздор о ее благодеяниях. Все это, разумеется, стоило денег, но Глафира на
это не скупилась. По мере выхода этих газетных мадригалов Глафира посылала
их в Петербург, где Горданов должен был хлопотать, чтоб ее в газетах бранили
за благодеяния, расточаемые иностранцам. Другие газеты спешили услуживо
оспаривать эти нападки, и имя Глафиры делалось предметом разговоров и
толков. Она приобрела несколько бессильных врагов и множество друзей,
имеющих вес и значение в сферах, где космополитизм Глафиры давал ей
наилучшую рекомендацию.
Таким образом она возвращалась на родину с целою батареей
презервативов, долженствовавших охранять ее от заболеваний недугами, которые
должна была породить ее собственная злая воля. Но приближение к развязке
запутанных ею узлов все-таки действовало на нее неприятно... Натура в ней,
против воли ее, возмущалась, и в сердце ее шевелилося нечто вроде молитвы:
да идет сия чаша мимо. Ее душевное состояние было подобно состоянию деспота,
который стремится к абсолютному тиранству, опираясь на содействие низких
клевретов и предателей: она против воли своей презирала тех, на кого
опиралась, и с неудовольствием уважала тех, кого ненавидела. Отсюда подучило
свое начало, может быть, не всегда уместное ее полупрезрительное отношение
ко всем ее темным ангелам, не исключая самого старшего из них, Павла
Николаевича Горданова. Когда эти люди слепо исполняли ее волю, она еще
сносила свое положение, но когда тот или другой из ее пособников неосторожно
давал чувствовать, что он проникает в ее план и даже сам может ей его
подсказывать, то ею овладевало чувство нестерпимой гадливости. Поэтому,
когда Висленев, коснувшись в разговоре с нею опасности, какую имеет для нее
пребывание в живых племянника ее мужа, ничего не значащего кавалериста
Кюлевейна, выговорил:
благодаря смазливому личику и какой-то таинственной прелести Лары. Потом эта
дуэль, в которой Горданов настолько превзошел самого себя в предательстве и
слепой наглости, что Глафира этого даже не ожидала, а потом... потом все
докончило известие о свадьбе Лары, сообщенное Гордановым в том же самом
письме, при котором была прислана в Париж прекрасная фотографическая
карточка, изображающая генеральшу Синтянину в нежнейшей позе с Павлом
Николаевичем. Сентиментальная любовь Глафиры была с корнем вырвана этим
известием, и с нею откинуты все затеи по сердечной части, но... нечто,
впрочем, осталось. Главное дело теперь было исправить репутацию. При помощи
спиритизма и денег это было устроено так легко, что Глафира через месяц
после приезда в Париж была принята самыми суровыми ревнительницами
добродетели, получила от них выражения внимания и дружбы и даже свободно
могла бы делать втайне какие угодно тайные дела и в свете ей нашлась бы
поддержка, и всякий намек на ее прошедшее почитался бы не иначе, как
злонамеренной клеветой. Но Глафира не спешила пользоваться этою легкою
победой, она выждала известий о появлении и о сдаче новорожденного младенца
княгини Казимиры. Между тем бедный квартал, в котором она жила, заговорил о
ее святости, доброте и христианском милосердии. Как актрисы собирают нумера
газет, в которых с похвалой отзываются об их дебютах, так Бодростина
собирала нумера, где парижские фельетонисты мелких газет писали напыщенный
вздор о ее благодеяниях. Все это, разумеется, стоило денег, но Глафира на
это не скупилась. По мере выхода этих газетных мадригалов Глафира посылала
их в Петербург, где Горданов должен был хлопотать, чтоб ее в газетах бранили
за благодеяния, расточаемые иностранцам. Другие газеты спешили услуживо
оспаривать эти нападки, и имя Глафиры делалось предметом разговоров и
толков. Она приобрела несколько бессильных врагов и множество друзей,
имеющих вес и значение в сферах, где космополитизм Глафиры давал ей
наилучшую рекомендацию.
Таким образом она возвращалась на родину с целою батареей
презервативов, долженствовавших охранять ее от заболеваний недугами, которые
должна была породить ее собственная злая воля. Но приближение к развязке
запутанных ею узлов все-таки действовало на нее неприятно... Натура в ней,
против воли ее, возмущалась, и в сердце ее шевелилося нечто вроде молитвы:
да идет сия чаша мимо. Ее душевное состояние было подобно состоянию деспота,
который стремится к абсолютному тиранству, опираясь на содействие низких
клевретов и предателей: она против воли своей презирала тех, на кого
опиралась, и с неудовольствием уважала тех, кого ненавидела. Отсюда подучило
свое начало, может быть, не всегда уместное ее полупрезрительное отношение
ко всем ее темным ангелам, не исключая самого старшего из них, Павла
Николаевича Горданова. Когда эти люди слепо исполняли ее волю, она еще
сносила свое положение, но когда тот или другой из ее пособников неосторожно
давал чувствовать, что он проникает в ее план и даже сам может ей его
подсказывать, то ею овладевало чувство нестерпимой гадливости. Поэтому,
когда Висленев, коснувшись в разговоре с нею опасности, какую имеет для нее
пребывание в живых племянника ее мужа, ничего не значащего кавалериста
Кюлевейна, выговорил: