лась, а ему уже нет спасения. Это было ужасное состояние, и
Висленев, потеряв надежду вырваться из-под присмотра или объясниться с
суровым кондуктором, ехал в полном отчаянии. Он считал себя погибшим, видел
себя уже расстрелянным, повешенным, затерянным, пропавшим без вести и...
упав духом, проклинал Глафиру. Иногда только ему входило в голову, что она,
может быть, и в мысли не имела доносить на то, что он сделал чайником руку,
а просто упустила поезд. Но он не хотел ее жалеть, он и тут хотел клясть и
клял, если не за предательство и коварство, то за "проклятые женские
фантазии", ради которых она вышла из вагона и пошла расхаживать.
"Чего? чего она вышла?" - вопрошал он самого себя и, сжимая кулак
свободной от кондукторского ареста руки, цедил сквозь зубы: "ух, как бы я, с
каким то есть я удовольствием всех этих женщин выпорол! Чудесно бы это было,
и мужья бы меня даже наверно похвалили".
Но в то самое время, когда он, изнывая в своем бессилии, в сотый раз
повторял это невинное желание, под колесом вагона раздался опять визг
переводной стрелки, ход поезда стал умереннее и очам страдающего Жозефа
представилась живая цветущая красотою и здоровьем Глафира.
Так как в этом романе читателям уже не раз приходилось встречать сцены,
относительно которых, при поверхностном на них взгляде, необходимо должно
возникнуть предположение, что в разыгрывании их участвуют неведомые силы
незримого мира, - тогда как ученым реалистам нашего времени достоверно
известно, что нет никакого иного живого мира, кроме того, венцом которого мы
имеем честь числить нас самих, - то необходимо сказать, что внезапное
появление Бодростиной в вагоне не должно быть относимо к ряду необъяснимых
явлений вроде зеленого платья, кирасирского мундира с разрезанною спинкой;
гордановского секрета разбогатеть, синтянинского кольца с соскобленною
надписью; болезненного припадка Глафиры и других темных явлений, разъяснение
которых остается за автором в недоимке. Теперь мы уже не так далеки от всех
этих разгадок, но разъяснение появления Бодростиной на всем ходу вагона не
станем даже откладывать ни на минуту и займемся им тотчас же, - дадим его
как задаток к тем расплатам, какие за нами числятся и которые мы в свое
время надеемся произвести самою натуральною и ходячею монетой.
Дело было весьма просто и могло показаться странным и невероятным не по
существу своему, а по взгляду, который имел на него смотрящий.
Глафира Бодростина, издавна начертав себе план завладеть огромным
состоянием своего мужа, ускользавшим от нее по ее же собственной вине, по ее
неспособности совладать с собою в первые годы своего замужества и лицемерно
или искренно составить себе прочную репутацию, взялась за это дело несколько
поздно; но она, как мы видели, не теряла надежды привести все к такому
концу, какой для нее был нужен. Все это она вела исподволь, медленно и
расчетливо, соединяя множество лиц и их страстей и влечений к одному фокусу
стекла, чрез которое желала показать миру акт своего торжества. Простой план
известь мужа и овладеть его состоянием был известен, кроме ее самой, одному
Горданову, но Горданов недаром додумывался в Москве до того, что это не весь
план, а не более как только намек на то, чего желает и к чему стремится
Глафира. Горданов не ошибался, что если бы дело шло только о том, чтоб убить
Бодростина, то
Висленев, потеряв надежду вырваться из-под присмотра или объясниться с
суровым кондуктором, ехал в полном отчаянии. Он считал себя погибшим, видел
себя уже расстрелянным, повешенным, затерянным, пропавшим без вести и...
упав духом, проклинал Глафиру. Иногда только ему входило в голову, что она,
может быть, и в мысли не имела доносить на то, что он сделал чайником руку,
а просто упустила поезд. Но он не хотел ее жалеть, он и тут хотел клясть и
клял, если не за предательство и коварство, то за "проклятые женские
фантазии", ради которых она вышла из вагона и пошла расхаживать.
"Чего? чего она вышла?" - вопрошал он самого себя и, сжимая кулак
свободной от кондукторского ареста руки, цедил сквозь зубы: "ух, как бы я, с
каким то есть я удовольствием всех этих женщин выпорол! Чудесно бы это было,
и мужья бы меня даже наверно похвалили".
Но в то самое время, когда он, изнывая в своем бессилии, в сотый раз
повторял это невинное желание, под колесом вагона раздался опять визг
переводной стрелки, ход поезда стал умереннее и очам страдающего Жозефа
представилась живая цветущая красотою и здоровьем Глафира.
Так как в этом романе читателям уже не раз приходилось встречать сцены,
относительно которых, при поверхностном на них взгляде, необходимо должно
возникнуть предположение, что в разыгрывании их участвуют неведомые силы
незримого мира, - тогда как ученым реалистам нашего времени достоверно
известно, что нет никакого иного живого мира, кроме того, венцом которого мы
имеем честь числить нас самих, - то необходимо сказать, что внезапное
появление Бодростиной в вагоне не должно быть относимо к ряду необъяснимых
явлений вроде зеленого платья, кирасирского мундира с разрезанною спинкой;
гордановского секрета разбогатеть, синтянинского кольца с соскобленною
надписью; болезненного припадка Глафиры и других темных явлений, разъяснение
которых остается за автором в недоимке. Теперь мы уже не так далеки от всех
этих разгадок, но разъяснение появления Бодростиной на всем ходу вагона не
станем даже откладывать ни на минуту и займемся им тотчас же, - дадим его
как задаток к тем расплатам, какие за нами числятся и которые мы в свое
время надеемся произвести самою натуральною и ходячею монетой.
Дело было весьма просто и могло показаться странным и невероятным не по
существу своему, а по взгляду, который имел на него смотрящий.
Глафира Бодростина, издавна начертав себе план завладеть огромным
состоянием своего мужа, ускользавшим от нее по ее же собственной вине, по ее
неспособности совладать с собою в первые годы своего замужества и лицемерно
или искренно составить себе прочную репутацию, взялась за это дело несколько
поздно; но она, как мы видели, не теряла надежды привести все к такому
концу, какой для нее был нужен. Все это она вела исподволь, медленно и
расчетливо, соединяя множество лиц и их страстей и влечений к одному фокусу
стекла, чрез которое желала показать миру акт своего торжества. Простой план
известь мужа и овладеть его состоянием был известен, кроме ее самой, одному
Горданову, но Горданов недаром додумывался в Москве до того, что это не весь
план, а не более как только намек на то, чего желает и к чему стремится
Глафира. Горданов не ошибался, что если бы дело шло только о том, чтоб убить
Бодростина, то