левой руки чайничком, сделал вид, как будто
что-то наливает; но в это время колесо вагона подпрыгнуло и запищало на
переводной стрелке и собеседники, попятясь назад, подались в глубь своих
мягких кресел.
В вагоне, кроме их двух, все спали. Когда поезд остановился у платформы
станции, Глафира встала с места. Она оправила юбку своего суконного платья
и, насупя брови, сказала Висленеву: "Вы начинаете говорить странные
глупости".
С этим она вышла, и не смевший следовать за нею Жозеф видел из окна,
как она быстро, как темный дух, носилась, ходя взад и вперед по платформе.
Несмотря на то, что на дворе еще стояли первые числа марта и что ночной воз-
дух под Берлином был очень влажен и прохладен, Бодростина обмахивалась
платком и жадно впивала в себя холодные струи свежей атмосферы.
Висленев это видел и понимал, что путешественница чем-то сильно
взволнована, но он этого не приписывал своим словам, до того он сам привык к
их ничтожеству, - не соединял он этого и с резким ответом, с которым Глафира
вышла из вагона, - это тоже для него была не новость и даже не редкость; но
он очень испугался, когда послышался последний звонок и вслед за тем поезд
тронулся одновременно с кондукторским свистком, а Глафира не входила.
Глава тринадцатая
На краю погибели
Это обстоятельство чуть не стоило жизни бедному Висленеву.
Почувствовав, что поезд тронулся и покатился, Иосаф Платонович заметался,
затрясся, кинулся внутрь вагона, наступив на ноги двум спавшим пассажирам,
потом метнулся назад, высунулся в окно, звал, кричал и наконец, быстро
оторвавшись от окна, кинулся опрометью к двери и едва был удержан на
вагонной ступени кондуктором: иначе он непременно слетел бы вниз и был бы
или разрезан на рельсах, или сдавлен между буферами. Но, к счастию для него
и для нас, этого несчастия не случилось, благодаря бдительности и немецкой
аккуратности кондуктора, который не ограничился тем, что изловив Висленева
на краю пропасти, он неотступно усадил его на место и, ввиду его
необъяснимого волнения, присел возле него сам, чтобы не допустить его
возобновить свою попытку броситься под вагон. А что Висленев имел намерение
найти смерть на рельсах, в этом не сомневался ни сам кондуктор, ни те из
пассажиров, которых Жозеф разбудил, наступив на их мозоли. К тому же, на
несчастье путешественника, он, будучи рьяным врагом классицизма, не знал
тоже никаких и новых языков и мог говорить только на своем родном. Мешая
русские слова с немецкими, он высказывал свои опасения за судьбу оставшейся
на станции своей сопутницы, но его никто не понимал и в ответ на все его
моления, жалобы и порывы вскочить немецкий кондуктор, с длинным лицом,
похожим на гороховую колбасу, присаживал его мощною рукой на место и
приговаривал: "Seien Sie ruhig" {Успокойтесь {нем.).} и затем продолжал
вести вполголоса беседу с теми из пассажиров, которые проснулись и любопытно
наблюдали эту сцену.
Плохо понимавший по-немецки Висленев не обращал внимания на их
разговор, в котором до ушей его чаще других слов долетало слово verriickt
{Сумасшедший (нем.).} и к отягчению своего положения оставался в
безвестности о том, что его считают сумасшедшим. В его расстроенном
воображении мелькнула мысль, что Глафира на него донесла и выдала его, а
сама скры
что-то наливает; но в это время колесо вагона подпрыгнуло и запищало на
переводной стрелке и собеседники, попятясь назад, подались в глубь своих
мягких кресел.
В вагоне, кроме их двух, все спали. Когда поезд остановился у платформы
станции, Глафира встала с места. Она оправила юбку своего суконного платья
и, насупя брови, сказала Висленеву: "Вы начинаете говорить странные
глупости".
С этим она вышла, и не смевший следовать за нею Жозеф видел из окна,
как она быстро, как темный дух, носилась, ходя взад и вперед по платформе.
Несмотря на то, что на дворе еще стояли первые числа марта и что ночной воз-
дух под Берлином был очень влажен и прохладен, Бодростина обмахивалась
платком и жадно впивала в себя холодные струи свежей атмосферы.
Висленев это видел и понимал, что путешественница чем-то сильно
взволнована, но он этого не приписывал своим словам, до того он сам привык к
их ничтожеству, - не соединял он этого и с резким ответом, с которым Глафира
вышла из вагона, - это тоже для него была не новость и даже не редкость; но
он очень испугался, когда послышался последний звонок и вслед за тем поезд
тронулся одновременно с кондукторским свистком, а Глафира не входила.
Глава тринадцатая
На краю погибели
Это обстоятельство чуть не стоило жизни бедному Висленеву.
Почувствовав, что поезд тронулся и покатился, Иосаф Платонович заметался,
затрясся, кинулся внутрь вагона, наступив на ноги двум спавшим пассажирам,
потом метнулся назад, высунулся в окно, звал, кричал и наконец, быстро
оторвавшись от окна, кинулся опрометью к двери и едва был удержан на
вагонной ступени кондуктором: иначе он непременно слетел бы вниз и был бы
или разрезан на рельсах, или сдавлен между буферами. Но, к счастию для него
и для нас, этого несчастия не случилось, благодаря бдительности и немецкой
аккуратности кондуктора, который не ограничился тем, что изловив Висленева
на краю пропасти, он неотступно усадил его на место и, ввиду его
необъяснимого волнения, присел возле него сам, чтобы не допустить его
возобновить свою попытку броситься под вагон. А что Висленев имел намерение
найти смерть на рельсах, в этом не сомневался ни сам кондуктор, ни те из
пассажиров, которых Жозеф разбудил, наступив на их мозоли. К тому же, на
несчастье путешественника, он, будучи рьяным врагом классицизма, не знал
тоже никаких и новых языков и мог говорить только на своем родном. Мешая
русские слова с немецкими, он высказывал свои опасения за судьбу оставшейся
на станции своей сопутницы, но его никто не понимал и в ответ на все его
моления, жалобы и порывы вскочить немецкий кондуктор, с длинным лицом,
похожим на гороховую колбасу, присаживал его мощною рукой на место и
приговаривал: "Seien Sie ruhig" {Успокойтесь {нем.).} и затем продолжал
вести вполголоса беседу с теми из пассажиров, которые проснулись и любопытно
наблюдали эту сцену.
Плохо понимавший по-немецки Висленев не обращал внимания на их
разговор, в котором до ушей его чаще других слов долетало слово verriickt
{Сумасшедший (нем.).} и к отягчению своего положения оставался в
безвестности о том, что его считают сумасшедшим. В его расстроенном
воображении мелькнула мысль, что Глафира на него донесла и выдала его, а
сама скры