и нам невозможно
жениться. Разве тайно... в Молдавии, чтобы поп обвенчал и в книжку нигде не
записывал?
Эта блестящая мысль его посетила ночью, и он тотчас же поспешил
сообщить ее Глафире, с предложением повернуть из Берлина в Молдавию и
обвенчаться, но Глафира не соблазнилась этим и отвечала:
- Что же это будет за брак такой!
- Да отчего же: ведь если это для совести, так там тоже православный
священник нас будет венчать.
- Прекрасный план, - заметила ему, отворачиваясь, Глафира.
- Ну, а если для положения, - бурчал Висленев, - так тогда уже
разумеется...
- Что? - уронила, глядя в окно, Бодростина.
- Тогда ничего сделать нельзя, пока Михаил Андреевич жив, - ответил,
вздохнув, Висленев.
- Ну, вот то-то и есть, а есть вещи и еще важнейшие, чем положение: это
деньги.
- Да, деньги, деньги очень важны и делают большой эффект в жизни, -
повторил Жозеф слова, некогда сказанные в губернской гостинице Гордановым.
- А все эти деньги могли бы и должны... быть ваши... то есть ваши, если
только...
При этих словах Глафира еще больше подалась в окно и тотчас же увидала
возле своего лица любопытный лик Жозефа, неотступно желавшего знать: в чем
дело? какое "если" может разрушить замреявший пред очами души его "большой
эффект в жизни"?
Он так неотступно приставал с этим вопросом к Глафире, что она наконец
сказала ему, как бы нехотя, что "если" заключается в том, что
значительнейшая доля состояния ее мужа может достаться его племяннику
Кюлевейну.
- Этому кавалерийскому дураку-то? - воскликнул с сознанием огромных
своих преимуществ Висленев.
- Да, этому дураку.
- Ну, уж это глупость.
- Глупость, да весьма вероятная и возможная, и притом такая, которой
нельзя отвратить.
- Нельзя?
- Я думаю.
Они замолчали и продолжали по-прежнему сидеть друг против друга, глядя
в открытое окно, мимо которого свистел ветер и неслись красные искры из
трубы быстро мчавшегося локомотива.
Поезд летел, грохотал и подскакивал на смычках рельсов: Висленев все
смотрел на дым, на искры и начал думать: почему не предотвратят этих искр?
Почему на трубе локомотива не устроят какого-нибудь искрогасителя? И вдруг
встрепенулся, что ему до этого совсем нет никакого дела, а что гораздо
важнее найти средство, как бы не досталось все Кюлевейну, и чуть только он
пораздумал над этим, как сейчас же ему показалось, что искомое средство есть
и что он его даже нашел.
Жозеф откашлянулся, крякнул раз, крякнул еще и, взглядывая на Глафиру,
произнес:
- А что... если...
Она молча устремила на него свои глаза и, казалось, желала помочь ему
высказываться, но Жозеф ощущал в этом некоторое затруднение: ему казалось,
что его голос пал и не слышен среди шума движения, да и притом вагон,
покачивая их на своих рессорах, постоянно меняет положение их лиц: они
трясутся, вздрагивают и точно куда-то уносятся, как Каин и его тень.
"Что же, все это вздор, почему не сказать", - думал Висленев и, набрав
храбрости, молвил:
- А что если этого Кюлевейна не станет? Он единственный прямой
наследник Михаила Андреевича или есть еще и другие?
- Я никого другого не знаю, - отвечала грубым контральто Глафира, - но
я не понимаю вас, почему это его вдруг не станет?
- А если его... того?
И Висленев, сложив кисть
жениться. Разве тайно... в Молдавии, чтобы поп обвенчал и в книжку нигде не
записывал?
Эта блестящая мысль его посетила ночью, и он тотчас же поспешил
сообщить ее Глафире, с предложением повернуть из Берлина в Молдавию и
обвенчаться, но Глафира не соблазнилась этим и отвечала:
- Что же это будет за брак такой!
- Да отчего же: ведь если это для совести, так там тоже православный
священник нас будет венчать.
- Прекрасный план, - заметила ему, отворачиваясь, Глафира.
- Ну, а если для положения, - бурчал Висленев, - так тогда уже
разумеется...
- Что? - уронила, глядя в окно, Бодростина.
- Тогда ничего сделать нельзя, пока Михаил Андреевич жив, - ответил,
вздохнув, Висленев.
- Ну, вот то-то и есть, а есть вещи и еще важнейшие, чем положение: это
деньги.
- Да, деньги, деньги очень важны и делают большой эффект в жизни, -
повторил Жозеф слова, некогда сказанные в губернской гостинице Гордановым.
- А все эти деньги могли бы и должны... быть ваши... то есть ваши, если
только...
При этих словах Глафира еще больше подалась в окно и тотчас же увидала
возле своего лица любопытный лик Жозефа, неотступно желавшего знать: в чем
дело? какое "если" может разрушить замреявший пред очами души его "большой
эффект в жизни"?
Он так неотступно приставал с этим вопросом к Глафире, что она наконец
сказала ему, как бы нехотя, что "если" заключается в том, что
значительнейшая доля состояния ее мужа может достаться его племяннику
Кюлевейну.
- Этому кавалерийскому дураку-то? - воскликнул с сознанием огромных
своих преимуществ Висленев.
- Да, этому дураку.
- Ну, уж это глупость.
- Глупость, да весьма вероятная и возможная, и притом такая, которой
нельзя отвратить.
- Нельзя?
- Я думаю.
Они замолчали и продолжали по-прежнему сидеть друг против друга, глядя
в открытое окно, мимо которого свистел ветер и неслись красные искры из
трубы быстро мчавшегося локомотива.
Поезд летел, грохотал и подскакивал на смычках рельсов: Висленев все
смотрел на дым, на искры и начал думать: почему не предотвратят этих искр?
Почему на трубе локомотива не устроят какого-нибудь искрогасителя? И вдруг
встрепенулся, что ему до этого совсем нет никакого дела, а что гораздо
важнее найти средство, как бы не досталось все Кюлевейну, и чуть только он
пораздумал над этим, как сейчас же ему показалось, что искомое средство есть
и что он его даже нашел.
Жозеф откашлянулся, крякнул раз, крякнул еще и, взглядывая на Глафиру,
произнес:
- А что... если...
Она молча устремила на него свои глаза и, казалось, желала помочь ему
высказываться, но Жозеф ощущал в этом некоторое затруднение: ему казалось,
что его голос пал и не слышен среди шума движения, да и притом вагон,
покачивая их на своих рессорах, постоянно меняет положение их лиц: они
трясутся, вздрагивают и точно куда-то уносятся, как Каин и его тень.
"Что же, все это вздор, почему не сказать", - думал Висленев и, набрав
храбрости, молвил:
- А что если этого Кюлевейна не станет? Он единственный прямой
наследник Михаила Андреевича или есть еще и другие?
- Я никого другого не знаю, - отвечала грубым контральто Глафира, - но
я не понимаю вас, почему это его вдруг не станет?
- А если его... того?
И Висленев, сложив кисть