его
совсем освободить от всех этих утеснений и эманципировать его таким
благонадежным способом, чтобы он везде свободно ходил и всем показывался, но
был бы неуязвим для своих недругов.
Мысль эта, разумеется, представилась Висленеву очаровательною, но он,
считая ее слишком невероятною, опять требовал объяснения, а Глафира ему
этого объяснения не давала.
- Я вам не могу этого рассказать, как я думаю это сделать, но я это
сделаю, - отвечала она на его вопрос.
- Вы это так думаете только или вы в этом уверены?
- Это иначе не может быть, как я вам говорю.
- Но в таком случае почему же вы не хотите ничего сказать мне: как вы
это сделаете?
- Потому что вам этого не нужно знать, пока это сделается.
- Вот тебе и раз: но ведь я же должен быть в чем-нибудь уверен!
- Ну, и будьте уверены во мне.
- Гм!.. в вас... Я это слышал.
- Что?.. разве вы мне не верите?
- Нет, нет; не то... не то... я вам верю, но ведь... позвольте-с...
ведь это все меня довольно близко касается и уж по тому одному я должен...
поймите, я должен знать, что вы со мной намерены делать?
- Нет, вы именно этого не должны.
- Почему-с? скажите мне разумную причину: почему?
- Потому что вы... "скверно сотворены".
- Гм! шутка не ответ.
- Я и не шучу и мне даже некогда с вами шутить, потому что я сейчас
уезжаю, и вот, я вижу, идут комиссионеры за моими вещами и приведен фиакр.
Хотите положиться на меня и ехать со мною назад в Россию с твердою верой,
что я вас спасу, так идите, забирайте свой багаж и поедем, а не надеетесь на
меня, так надейтесь на себя с Благочестивым Устином и оставайтесь.
В это время в комнату вошли комиссионеры и Глафира им указала на свои
упакованные вещи, которые те должны были взять и доставить на железную
дорогу.
- Подождите же, я сейчас притащу свой саквояж, - пусть они и его
захватят, - произнес скороговоркой Висленев.
- Только, пожалуйста, поскорей, а то мы можем опоздать на поезд, -
торопила его Глафира.
- О, не бойтесь, не бойтесь: я в одну минуту! - воскликнул на быстром
бегу Висленев и действительно не более как через пять минут явился с пустым
саквояжем в одной руке, с тросточкой, зонтиком и пледом - в другой, и с
бархотною фуражкой на голове.
Сдав вещи комиссионерам, он сам сел с Глафирой в фиакр и через час уже
ехал с нею в первоклассном вагоне по Северной железной дороге.
До Берлина они нигде не останавливались, и Жозеф повеселел. Он был
доволен тем, что едет с Глафирой рядом в одном и том же классе, и предавался
размышлениям насчет того, что с ним должно произойти в ближайшем будущем.
Он уже давно потерял всякую надежду овладеть любовью Глафиры,
"поддавшейся, по его словам, новому тяготению на брак", и даже не верил,
чтоб она когда-нибудь вступила с ним и в брак, "потому что какая ей в этом
выгода?" Но, размышлял он далее: кто знает, чем черт не шутит... по крайней
мере в романах, над которыми я последнее время поработал, все говорят о
женских капризах, а ее поведение по отношению ко мне странно... Уж там как
это ни разбирай, а оно странно! Она все-таки принимает во мне участие...
Зачем же, почему и для чего это ей, если б она мною не интересовалась?.. Гм!
Нет, во всем этом я вижу... я вижу ясные шансы, позволяющие мне надеяться,
но только одно скверно, что я женат, а она замужем
совсем освободить от всех этих утеснений и эманципировать его таким
благонадежным способом, чтобы он везде свободно ходил и всем показывался, но
был бы неуязвим для своих недругов.
Мысль эта, разумеется, представилась Висленеву очаровательною, но он,
считая ее слишком невероятною, опять требовал объяснения, а Глафира ему
этого объяснения не давала.
- Я вам не могу этого рассказать, как я думаю это сделать, но я это
сделаю, - отвечала она на его вопрос.
- Вы это так думаете только или вы в этом уверены?
- Это иначе не может быть, как я вам говорю.
- Но в таком случае почему же вы не хотите ничего сказать мне: как вы
это сделаете?
- Потому что вам этого не нужно знать, пока это сделается.
- Вот тебе и раз: но ведь я же должен быть в чем-нибудь уверен!
- Ну, и будьте уверены во мне.
- Гм!.. в вас... Я это слышал.
- Что?.. разве вы мне не верите?
- Нет, нет; не то... не то... я вам верю, но ведь... позвольте-с...
ведь это все меня довольно близко касается и уж по тому одному я должен...
поймите, я должен знать, что вы со мной намерены делать?
- Нет, вы именно этого не должны.
- Почему-с? скажите мне разумную причину: почему?
- Потому что вы... "скверно сотворены".
- Гм! шутка не ответ.
- Я и не шучу и мне даже некогда с вами шутить, потому что я сейчас
уезжаю, и вот, я вижу, идут комиссионеры за моими вещами и приведен фиакр.
Хотите положиться на меня и ехать со мною назад в Россию с твердою верой,
что я вас спасу, так идите, забирайте свой багаж и поедем, а не надеетесь на
меня, так надейтесь на себя с Благочестивым Устином и оставайтесь.
В это время в комнату вошли комиссионеры и Глафира им указала на свои
упакованные вещи, которые те должны были взять и доставить на железную
дорогу.
- Подождите же, я сейчас притащу свой саквояж, - пусть они и его
захватят, - произнес скороговоркой Висленев.
- Только, пожалуйста, поскорей, а то мы можем опоздать на поезд, -
торопила его Глафира.
- О, не бойтесь, не бойтесь: я в одну минуту! - воскликнул на быстром
бегу Висленев и действительно не более как через пять минут явился с пустым
саквояжем в одной руке, с тросточкой, зонтиком и пледом - в другой, и с
бархотною фуражкой на голове.
Сдав вещи комиссионерам, он сам сел с Глафирой в фиакр и через час уже
ехал с нею в первоклассном вагоне по Северной железной дороге.
До Берлина они нигде не останавливались, и Жозеф повеселел. Он был
доволен тем, что едет с Глафирой рядом в одном и том же классе, и предавался
размышлениям насчет того, что с ним должно произойти в ближайшем будущем.
Он уже давно потерял всякую надежду овладеть любовью Глафиры,
"поддавшейся, по его словам, новому тяготению на брак", и даже не верил,
чтоб она когда-нибудь вступила с ним и в брак, "потому что какая ей в этом
выгода?" Но, размышлял он далее: кто знает, чем черт не шутит... по крайней
мере в романах, над которыми я последнее время поработал, все говорят о
женских капризах, а ее поведение по отношению ко мне странно... Уж там как
это ни разбирай, а оно странно! Она все-таки принимает во мне участие...
Зачем же, почему и для чего это ей, если б она мною не интересовалась?.. Гм!
Нет, во всем этом я вижу... я вижу ясные шансы, позволяющие мне надеяться,
но только одно скверно, что я женат, а она замужем