от себя.
- Не могу-с, в том-то все и дело, что не могу, так скверно создан.
Собеседники снова вместе засмеялись, и Бодростина, не отрицая настояний
Жозефа, что он "скверно создан", отвечала, что женщины гораздо покорнее муж-
чин воле Промысла, устроившего все так, как оно устроено, и затем прямо
поворотила речи к насущному вопросу дня, то есть к тому, как быть с собою
злополучному Иосафу?
По ее мнению, ему на оставалось ничего иного, как ехать с нею назад в
Россию, а по его соображениям это было крайне рискованно, и хотя Глафира
обнадеживала его, что ее брат Грегуар Акатов (которого знавал в старину и
Висленев) теперь председатель чуть ли не полусотни самых невероятных
комиссий и комитетов и ему не будет стоить особого труда поднять в одном из
этих серьезных учреждений интересующий Иосафа мужской вопрос, а может быть,
даже нарядить для этого вопроса особую комиссию, с выделением из нее особого
комитета, но бедный Жозеф все мотал головой и твердил:
- Нет, нет! Но шутить довольно, как бы то ни было, а в Россию ехать не
могу.
- Но где же вы будете жить за границей?
- И за границей мне жить негде.
- Так как же быть?
- Я опять-таки и этого не знаю.
- Но кто же это должен знать?
- И того не знаю.
Глафира улыбнулась и пожала плечами, - Висленев тоже улыбался: дела
его, как мы видим, были нехороши, но он был уверен, что в его положении
начинает действовать какое-то облегчающее обстоятельство, - его в этом
убеждало его предчувствие, и он не ошибался: Глафира Васильевна не хотела
его покинуть, ибо приближались уже лукавые дни, когда волокнистый Borne
спиритских собраний Парижа должен был совершить на родине разбойничьи дела,
к которым он давно предназначался...
Глава двенадцатая
В дыму и в искрах
Глафире немного стоило, однако, труда показать Висленеву всю
бесцельность его дальнейшего пребывания за границей, после ее отъезда.
Висленев сам знал, что он остается ни при чем, и хотя страх долговой тюрьмы
в России был так велик, что испепелял в нем даже самый недуг любви к
Глафире, когда Глафира, приняв серьезную мину, сказала ему, что все эти
страхи в существе не очень страшны, и что она дает ему слово не только
провезти его благополучно чрез Петербург, но даже и увезти к себе в деревню,
то Иосаф выразил полное желание ее слушать и сказал:
- Конечно, я понимаю, что возможно и спастись, потому что в Петербурге
я могу никуда не выходить и сидеть, запершись, в какой-нибудь комнате, а в
вашей деревне там все эти становые и все прочее в вашей воле, да и к тому же
я могу переезжать из уезда в уезд, и меня моя драгоценная супруга не
изловит.
Он даже предался мечтам по этому случаю, как он будет перебегать из
бодростинского имения в одном уезде в другое, его же имение, находящееся в
другом уезде, и сделается таким образом неуловимым для беспощадной жены
своей и ее друга Кишенского; и Иосаф Платонович, уносясь такими мечтами,
сделался даже весел и начал трунить над затруднительным положением, в
которое он поставит этим коварством несчастных становых; но Глафира
неожиданно разбила весь этот хитрый план и разрушила его счастливую иллюзию.
Она назвала все это ребяческою полумерой и на место невинной затеи Висленева
докончить дни свои в укрывательстве от тюрьмы сказала, что уж пора
- Не могу-с, в том-то все и дело, что не могу, так скверно создан.
Собеседники снова вместе засмеялись, и Бодростина, не отрицая настояний
Жозефа, что он "скверно создан", отвечала, что женщины гораздо покорнее муж-
чин воле Промысла, устроившего все так, как оно устроено, и затем прямо
поворотила речи к насущному вопросу дня, то есть к тому, как быть с собою
злополучному Иосафу?
По ее мнению, ему на оставалось ничего иного, как ехать с нею назад в
Россию, а по его соображениям это было крайне рискованно, и хотя Глафира
обнадеживала его, что ее брат Грегуар Акатов (которого знавал в старину и
Висленев) теперь председатель чуть ли не полусотни самых невероятных
комиссий и комитетов и ему не будет стоить особого труда поднять в одном из
этих серьезных учреждений интересующий Иосафа мужской вопрос, а может быть,
даже нарядить для этого вопроса особую комиссию, с выделением из нее особого
комитета, но бедный Жозеф все мотал головой и твердил:
- Нет, нет! Но шутить довольно, как бы то ни было, а в Россию ехать не
могу.
- Но где же вы будете жить за границей?
- И за границей мне жить негде.
- Так как же быть?
- Я опять-таки и этого не знаю.
- Но кто же это должен знать?
- И того не знаю.
Глафира улыбнулась и пожала плечами, - Висленев тоже улыбался: дела
его, как мы видим, были нехороши, но он был уверен, что в его положении
начинает действовать какое-то облегчающее обстоятельство, - его в этом
убеждало его предчувствие, и он не ошибался: Глафира Васильевна не хотела
его покинуть, ибо приближались уже лукавые дни, когда волокнистый Borne
спиритских собраний Парижа должен был совершить на родине разбойничьи дела,
к которым он давно предназначался...
Глава двенадцатая
В дыму и в искрах
Глафире немного стоило, однако, труда показать Висленеву всю
бесцельность его дальнейшего пребывания за границей, после ее отъезда.
Висленев сам знал, что он остается ни при чем, и хотя страх долговой тюрьмы
в России был так велик, что испепелял в нем даже самый недуг любви к
Глафире, когда Глафира, приняв серьезную мину, сказала ему, что все эти
страхи в существе не очень страшны, и что она дает ему слово не только
провезти его благополучно чрез Петербург, но даже и увезти к себе в деревню,
то Иосаф выразил полное желание ее слушать и сказал:
- Конечно, я понимаю, что возможно и спастись, потому что в Петербурге
я могу никуда не выходить и сидеть, запершись, в какой-нибудь комнате, а в
вашей деревне там все эти становые и все прочее в вашей воле, да и к тому же
я могу переезжать из уезда в уезд, и меня моя драгоценная супруга не
изловит.
Он даже предался мечтам по этому случаю, как он будет перебегать из
бодростинского имения в одном уезде в другое, его же имение, находящееся в
другом уезде, и сделается таким образом неуловимым для беспощадной жены
своей и ее друга Кишенского; и Иосаф Платонович, уносясь такими мечтами,
сделался даже весел и начал трунить над затруднительным положением, в
которое он поставит этим коварством несчастных становых; но Глафира
неожиданно разбила весь этот хитрый план и разрушила его счастливую иллюзию.
Она назвала все это ребяческою полумерой и на место невинной затеи Висленева
докончить дни свои в укрывательстве от тюрьмы сказала, что уж пора