ренно и неудержимо способен иногда человек хохотать над
самим собою и над своим горем. Иосаф Платонович просто покатывался со смеху:
повиснув на одном месте, он чуть только начинал успокаиваться, как, взглянув
на Бодростину, быстро перескакивал на другой стул и заливался снова.
- Бога ради!.. - умолял он, - не смешите меня более, а то я... умру.
- Упаси Бог от такого несчастия, - отвечала серьезно Глафира. - С кем
же я тогда останусь?
Висленев опять покатился, закашлялся и, отбежав в угол, застонал и
заохал. В состоянии его было что-то истерическое, и Глафира, сжалясь над
ним, встала и подала ему стакан воды.
Жозеф пил эту воду с такою же жадностию, с какою некогда отпивался этим
напитком у Горданова от истерики, возбужденной в нем притеснениями его жены
и немилосердого Кишенского. Разница заключалась только в том, что та давняя
истерика вела его к потере чувств и к совершенному расслаблению и упадку
жизненности, меж тем как теперь с каждым глотком воды, поданной ему белыми,
античными руками Глафиры, в него лилась сила безотчетной радости, упования и
надежд. Он схватил руки Бодростиной и припал к ним своими устами.
- Не покидайте меня! - шептал он между поцелуями.
- Я и не думала вас покидать, - отвечала, не отнимая у него своих рук,
Глафира.
- Но ведь вы знаете, что мне нельзя возвращаться в Россию.
- Отчего нельзя?.. Нет, я этого не знала.
- Да как же не знали! Меня там схватят.
- За долги?
- Ну, разумеется. Чуть я только появлюсь в Петербурге, сейчас и
пожалуйте в Tarasen Garten, это порядок известный.
- Пустяки, у вас есть дети: вас нельзя сажать в долговую тюрьму.
Висленев замотал головой.
- Нет, - отвечал он, - вы это говорите на общих основаниях, а мое
положение особенное, ножевое, меня не защитит и то, что у меня есть дети, то
есть я хотел сказать, что... ко мне приписаны дети.
Бодростина выразила недоумение, но Висленев, сверх всякого чаяния,
очень обстоятельно разъяснил особенные преимущества своего положения.
Оказывалось, что они состояли в том, что вообще претензии бывают
предъявляемы от сторонних лиц, а его может посадить собственная, по его
выражению, "родная жена" и мать тех самых детей, которыми он мог бы
несколько защищаться от иска лица постороннего. Он здраво выводил, что, при
представленной им роковой комбинации, всякое правительственное попечение о
детской судьбе естественно сделается излишним, и вот в этом-то и заключалась
привилегия его положения.
Глафира Васильевна не ожидала от Иосафа такой далекой и тонкой
казуистической предусмотрительности. Такая комбинация, какую вывел Висленев,
ей не приходила в голову и, по своей крайней курьезности и новости,
поставила ее в невозможность обнять и разъяснить ее себе сразу.
"Что же в самом деле, - подумала Глафира, - ведь оно совершенно
логично, что если сама мать детей скажет: я не требую содействия моего мужа
в содержании ребят, а прошу посадить его за долг мне в тюрьму, то, кажется,
и взаправду едва ли найдутся логические причины отказать ей в такой
справедливости".
Глафира едва сдержала на своем лице улыбку, вызванную этими
соображениями о логике юридической справедливости вексельного права, и,
желая успокоить злополучного Висленева, сказала, что предполагаемая им
комбинация так нова, что едв
самим собою и над своим горем. Иосаф Платонович просто покатывался со смеху:
повиснув на одном месте, он чуть только начинал успокаиваться, как, взглянув
на Бодростину, быстро перескакивал на другой стул и заливался снова.
- Бога ради!.. - умолял он, - не смешите меня более, а то я... умру.
- Упаси Бог от такого несчастия, - отвечала серьезно Глафира. - С кем
же я тогда останусь?
Висленев опять покатился, закашлялся и, отбежав в угол, застонал и
заохал. В состоянии его было что-то истерическое, и Глафира, сжалясь над
ним, встала и подала ему стакан воды.
Жозеф пил эту воду с такою же жадностию, с какою некогда отпивался этим
напитком у Горданова от истерики, возбужденной в нем притеснениями его жены
и немилосердого Кишенского. Разница заключалась только в том, что та давняя
истерика вела его к потере чувств и к совершенному расслаблению и упадку
жизненности, меж тем как теперь с каждым глотком воды, поданной ему белыми,
античными руками Глафиры, в него лилась сила безотчетной радости, упования и
надежд. Он схватил руки Бодростиной и припал к ним своими устами.
- Не покидайте меня! - шептал он между поцелуями.
- Я и не думала вас покидать, - отвечала, не отнимая у него своих рук,
Глафира.
- Но ведь вы знаете, что мне нельзя возвращаться в Россию.
- Отчего нельзя?.. Нет, я этого не знала.
- Да как же не знали! Меня там схватят.
- За долги?
- Ну, разумеется. Чуть я только появлюсь в Петербурге, сейчас и
пожалуйте в Tarasen Garten, это порядок известный.
- Пустяки, у вас есть дети: вас нельзя сажать в долговую тюрьму.
Висленев замотал головой.
- Нет, - отвечал он, - вы это говорите на общих основаниях, а мое
положение особенное, ножевое, меня не защитит и то, что у меня есть дети, то
есть я хотел сказать, что... ко мне приписаны дети.
Бодростина выразила недоумение, но Висленев, сверх всякого чаяния,
очень обстоятельно разъяснил особенные преимущества своего положения.
Оказывалось, что они состояли в том, что вообще претензии бывают
предъявляемы от сторонних лиц, а его может посадить собственная, по его
выражению, "родная жена" и мать тех самых детей, которыми он мог бы
несколько защищаться от иска лица постороннего. Он здраво выводил, что, при
представленной им роковой комбинации, всякое правительственное попечение о
детской судьбе естественно сделается излишним, и вот в этом-то и заключалась
привилегия его положения.
Глафира Васильевна не ожидала от Иосафа такой далекой и тонкой
казуистической предусмотрительности. Такая комбинация, какую вывел Висленев,
ей не приходила в голову и, по своей крайней курьезности и новости,
поставила ее в невозможность обнять и разъяснить ее себе сразу.
"Что же в самом деле, - подумала Глафира, - ведь оно совершенно
логично, что если сама мать детей скажет: я не требую содействия моего мужа
в содержании ребят, а прошу посадить его за долг мне в тюрьму, то, кажется,
и взаправду едва ли найдутся логические причины отказать ей в такой
справедливости".
Глафира едва сдержала на своем лице улыбку, вызванную этими
соображениями о логике юридической справедливости вексельного права, и,
желая успокоить злополучного Висленева, сказала, что предполагаемая им
комбинация так нова, что едв