по спиритскому катехизису, не смеют
злоупотреблять духи мелкие и шаловливые.
- Ну да, - произнес Висленев сквозь зубы, кладя на стол бумажку, - да,
все это прекрасно, и на это нельзя возражать, но только скажите, до чего мы
дойдем, наконец, таким образом?
Он не замечал, что в своей потерянности он вел разговор о том, о чем
думал, и вовсе не о том, о чем хотел говорить.
Мало обращавшая на него внимание Глафира заметила это и, улыбнувшись,
спросила:
- А как вы думаете: до чего мы дойдем?
- Да что же, - продолжал рассуждать Висленев, - мы прежде все отвергали
и тогда нас звали нигилистами, теперь за все хватаемся и надо всем сами
смеемся... и... черт знает, как нас назвать?
Бодростина глядела на него молча и по лицу ее бегала улыбка.
- Право, - продолжал Висленев, - ведь это все выходит какое-то
поголовное шарлатанство всем: и безверием, и верой, и материей, и духом. Да
что же такое мы сами? Нет. Я вас спрашиваю: что же мы? Всякая сволочь имеет
себе название, а мы... мы какие-то темные силы, из которых неведомо что
выйдет.
- Вы делаете открытие, - уронила Глафира.
- Да что же-с? Я говорю истину.
- И я с вами не спорю.
- Все этак друг с другом... на ножах, и во всем без удержа...
разойдемся и в конце друг друга перережем, что ли?
- На ножах и без удержа, - повторила за ним Глафира, - и друг друга
перережем. А что же далее? Я вас с любопытством слушаю: оказывается, что вы
тоже и говорящий медиум.
- Да-с, "говорящий", я говорящий... Благодарю вас покорно! Заговоришь,
заговоришь разными велениями и разными языками, как...
Но с этим Висленев встал и, отойдя от Бодростиной, прислонился к косяку
окна.
Меж тем Глафира позвала хозяина маленького отеля и, не обращая никакого
внимания на Висленева, сделала расчет за свое помещение и за каморку Жозефа.
Затем она отдала приказание приготовить ей к вечеру фиакр и отвезти на
железную дорогу ее багаж. Когда все это было сказано, она отрадно вдохнула
из полной груди, взяла книгу и стала читать, как будто ничего ее не ожидало.
Ей наконец надоело это скитание, надоели эти долгие сборы к устройству
себя на незыблемом основании, с полновластием богатства, и она теперь
чувствовала себя прекрасно, как дитя, в окне которого уже занялась заря его
именинного дня.
Она не заметила, как Висленев, тотчас по выходе хозяина отеля,
обернулся к ней и лепетал: "как же я? что же теперь будет со мной?", и когда
он в десятый раз повторил ей этот вопрос и несмело коснулся ее руки, она еще
раз вздохнула и, как бы что-то припоминая, проговорила:
- Да, в самом деле: как же вы и что будет теперь с вами?
- Я решительно не знаю этого: вы совсем сбили меня с толку; я совсем
потерялся.
- Постойте!.. Как же это я в самом деле... так рассеянно?.. Спросите
скорее Устина!
Висленев взглянул на нее, потом покачал укоризненно головой и, наконец
не выдержав, отвернулся и рассмеялся.
Когда он оборотился полуоборотом к Глафире, желая взглянуть на нее
искоса и с тем вместе скрыть от нее так некстати прорвавшийся смех, он
увидал, что Бодростина тоже смеется и... оба вдруг сняли свои маски и оба
искренно расхохотались в глаза друг другу.
Глава одиннадцатая
В шутовском колпаке
Никто в такой мере, как Висленев, не представлял собою наглядного
примера, как иск
злоупотреблять духи мелкие и шаловливые.
- Ну да, - произнес Висленев сквозь зубы, кладя на стол бумажку, - да,
все это прекрасно, и на это нельзя возражать, но только скажите, до чего мы
дойдем, наконец, таким образом?
Он не замечал, что в своей потерянности он вел разговор о том, о чем
думал, и вовсе не о том, о чем хотел говорить.
Мало обращавшая на него внимание Глафира заметила это и, улыбнувшись,
спросила:
- А как вы думаете: до чего мы дойдем?
- Да что же, - продолжал рассуждать Висленев, - мы прежде все отвергали
и тогда нас звали нигилистами, теперь за все хватаемся и надо всем сами
смеемся... и... черт знает, как нас назвать?
Бодростина глядела на него молча и по лицу ее бегала улыбка.
- Право, - продолжал Висленев, - ведь это все выходит какое-то
поголовное шарлатанство всем: и безверием, и верой, и материей, и духом. Да
что же такое мы сами? Нет. Я вас спрашиваю: что же мы? Всякая сволочь имеет
себе название, а мы... мы какие-то темные силы, из которых неведомо что
выйдет.
- Вы делаете открытие, - уронила Глафира.
- Да что же-с? Я говорю истину.
- И я с вами не спорю.
- Все этак друг с другом... на ножах, и во всем без удержа...
разойдемся и в конце друг друга перережем, что ли?
- На ножах и без удержа, - повторила за ним Глафира, - и друг друга
перережем. А что же далее? Я вас с любопытством слушаю: оказывается, что вы
тоже и говорящий медиум.
- Да-с, "говорящий", я говорящий... Благодарю вас покорно! Заговоришь,
заговоришь разными велениями и разными языками, как...
Но с этим Висленев встал и, отойдя от Бодростиной, прислонился к косяку
окна.
Меж тем Глафира позвала хозяина маленького отеля и, не обращая никакого
внимания на Висленева, сделала расчет за свое помещение и за каморку Жозефа.
Затем она отдала приказание приготовить ей к вечеру фиакр и отвезти на
железную дорогу ее багаж. Когда все это было сказано, она отрадно вдохнула
из полной груди, взяла книгу и стала читать, как будто ничего ее не ожидало.
Ей наконец надоело это скитание, надоели эти долгие сборы к устройству
себя на незыблемом основании, с полновластием богатства, и она теперь
чувствовала себя прекрасно, как дитя, в окне которого уже занялась заря его
именинного дня.
Она не заметила, как Висленев, тотчас по выходе хозяина отеля,
обернулся к ней и лепетал: "как же я? что же теперь будет со мной?", и когда
он в десятый раз повторил ей этот вопрос и несмело коснулся ее руки, она еще
раз вздохнула и, как бы что-то припоминая, проговорила:
- Да, в самом деле: как же вы и что будет теперь с вами?
- Я решительно не знаю этого: вы совсем сбили меня с толку; я совсем
потерялся.
- Постойте!.. Как же это я в самом деле... так рассеянно?.. Спросите
скорее Устина!
Висленев взглянул на нее, потом покачал укоризненно головой и, наконец
не выдержав, отвернулся и рассмеялся.
Когда он оборотился полуоборотом к Глафире, желая взглянуть на нее
искоса и с тем вместе скрыть от нее так некстати прорвавшийся смех, он
увидал, что Бодростина тоже смеется и... оба вдруг сняли свои маски и оба
искренно расхохотались в глаза друг другу.
Глава одиннадцатая
В шутовском колпаке
Никто в такой мере, как Висленев, не представлял собою наглядного
примера, как иск