она оказалась непреклонною рабой законов европейского
общества и приводила Иосафа в отчаяние. Дожив до такого возраста, в котором
любовь уже начинает повиноваться разуму, и притом преследуя цели совсем не
любовные и имея пред глазами столь жалкого соблазнителя, как Висленев,
Глафира небрегла словами любви и стала в известном смысле plus royaliste que
le roi {Более роялист, чем сам король (фр.).}. Она сказала Висленеву раз и
навсегда, что она уже не ребенок и знает, что такое значит любовь человека к
чужой жене, и потому поверит только в любовь своего мужа.
- Того, который вас не любит и обманывает? - поставил ей на вид
Висленев.
- А разве женщину менее обманывает тот, кто говорит ей, что любит ее, и
между тем ничего не делает, чтобы дать законное значение этой любви, -
отвечала Глафира.
- Что же для этого надо сделать?
- Надо быть моим мужем.
- Но вы замужем.
- По русским законам допускается не один брак.
- Да, я знаю, что можно выйти замуж и во второй раз.
- И даже в третий.
- Прекрасно-с; но ведь все это, конечно, не вдруг?
- О, разумеется, не вдруг.
- Так ведь, стало быть, нужно, чтобы прежде муж ваш умер.
- Может быть.
- А как это сделать? Это не от нас зависит, и он может прожить очень
долго.
- Ну уж я вам не могу отвечать, как это сделать, и от кого это зависит
и сколько он еще может прожить, - небрежно молвила Глафира, и с тех пор не
сказала Висленеву более ни одного положительного слова, а только, по его
выражению, все "упорно стояла на браке".
Нимало не изменили ее настроения и последние откровения, полученные
Иосафом и в его каморке от Благочестивого Устина и других духов,
переселенных за свои совершенства в высшие обители. Просмотрев предъявленные
Висленевым предостережения насчет выезда, Глафира, которую Иосаф застал за
уборкой своих дорожных вещей, спокойно взяла этот листок и, сунув его в
объемистый портфель, набитый такою же литературой monsieur Borne, продолжала
свое дело.
Иосафа это обидело, и он, дождавшись конца Глафириной работы, спросил
ее: неужто она и после этого едет?
- Непременно еду, - отвечала Глафира. - А что такое может помешать?
- А это обещание!
- О, что могут значить эти пустяки!
- Как пустяки? Так вы, значит, этому не верите?
- Не верю.
- На каком же это основании?
- Я имею основание.
- Да вы что же... вы, может быть, отвергаете весь спиритизм?
- Нет, я его не отвергаю.
- Так... вы отвергаете его опытную часть: отвергаете вероятность
общений? Это значит - отвергаете все.
- Нисколько; напротив, я не только не отвергаю общений, но я ими-то
теперь и руководствуюсь.
- А если руководствуетесь, то вам в таком случае нельзя ехать.
- Нет, именно потому-то мне и должно ехать, - отвечала Глафира и,
выдвинув мизинцем из кучи не убранных еще со стола бумаг листок,
проговорила:
- Вот не хотите ли это прослушать?
На листке собственным почерком Глафиры было написано всего только два
слова: "revenez bientot" {Поскорее возвращайтесь (фр.).}.
- Что ж это такое? - воскликнул Висленев, который смекнул, что тут
нечто скрывается, и в руках которого эта страшная бумажка затрепетала.
- Что это? - повторил он.
- Это? Разве вы не видите? Это общение.
- Но ведь это вы сами написали?
- Да, я сама
общества и приводила Иосафа в отчаяние. Дожив до такого возраста, в котором
любовь уже начинает повиноваться разуму, и притом преследуя цели совсем не
любовные и имея пред глазами столь жалкого соблазнителя, как Висленев,
Глафира небрегла словами любви и стала в известном смысле plus royaliste que
le roi {Более роялист, чем сам король (фр.).}. Она сказала Висленеву раз и
навсегда, что она уже не ребенок и знает, что такое значит любовь человека к
чужой жене, и потому поверит только в любовь своего мужа.
- Того, который вас не любит и обманывает? - поставил ей на вид
Висленев.
- А разве женщину менее обманывает тот, кто говорит ей, что любит ее, и
между тем ничего не делает, чтобы дать законное значение этой любви, -
отвечала Глафира.
- Что же для этого надо сделать?
- Надо быть моим мужем.
- Но вы замужем.
- По русским законам допускается не один брак.
- Да, я знаю, что можно выйти замуж и во второй раз.
- И даже в третий.
- Прекрасно-с; но ведь все это, конечно, не вдруг?
- О, разумеется, не вдруг.
- Так ведь, стало быть, нужно, чтобы прежде муж ваш умер.
- Может быть.
- А как это сделать? Это не от нас зависит, и он может прожить очень
долго.
- Ну уж я вам не могу отвечать, как это сделать, и от кого это зависит
и сколько он еще может прожить, - небрежно молвила Глафира, и с тех пор не
сказала Висленеву более ни одного положительного слова, а только, по его
выражению, все "упорно стояла на браке".
Нимало не изменили ее настроения и последние откровения, полученные
Иосафом и в его каморке от Благочестивого Устина и других духов,
переселенных за свои совершенства в высшие обители. Просмотрев предъявленные
Висленевым предостережения насчет выезда, Глафира, которую Иосаф застал за
уборкой своих дорожных вещей, спокойно взяла этот листок и, сунув его в
объемистый портфель, набитый такою же литературой monsieur Borne, продолжала
свое дело.
Иосафа это обидело, и он, дождавшись конца Глафириной работы, спросил
ее: неужто она и после этого едет?
- Непременно еду, - отвечала Глафира. - А что такое может помешать?
- А это обещание!
- О, что могут значить эти пустяки!
- Как пустяки? Так вы, значит, этому не верите?
- Не верю.
- На каком же это основании?
- Я имею основание.
- Да вы что же... вы, может быть, отвергаете весь спиритизм?
- Нет, я его не отвергаю.
- Так... вы отвергаете его опытную часть: отвергаете вероятность
общений? Это значит - отвергаете все.
- Нисколько; напротив, я не только не отвергаю общений, но я ими-то
теперь и руководствуюсь.
- А если руководствуетесь, то вам в таком случае нельзя ехать.
- Нет, именно потому-то мне и должно ехать, - отвечала Глафира и,
выдвинув мизинцем из кучи не убранных еще со стола бумаг листок,
проговорила:
- Вот не хотите ли это прослушать?
На листке собственным почерком Глафиры было написано всего только два
слова: "revenez bientot" {Поскорее возвращайтесь (фр.).}.
- Что ж это такое? - воскликнул Висленев, который смекнул, что тут
нечто скрывается, и в руках которого эта страшная бумажка затрепетала.
- Что это? - повторил он.
- Это? Разве вы не видите? Это общение.
- Но ведь это вы сами написали?
- Да, я сама