й, в квартире Глафиры, спросил ее: неужто они в самом деле
уезжают назад? И получил ответ: да, я уезжаю.
- Когда же мы едем? - осведомился Висленев и получил в ответ: сегодня.
- Фу, черт возьми! Но это невозможно сегодня! - возразил он, и на это
уже вовсе не удостоился ответа, между тем как приготовления к отъезду видимо
довершались, и monsieur Borne был даже вытеснен ради этих сборов из удобного
помещения Глафиры к себе на душную вышку, где он едва мог стоять выпрямясь.
Нежданная весть о столь внезапном и быстром отъезде срезала Висленева,
и быстрые ноги его зашатались; возвратись в свою конурку, он забегал по ней,
изогнувшись, из угла в угол и наконец встал посредине, упер перст в лоб и
стоял, держа на плечах своих потолок, как Атлас держит землю. Monsieur Borne
пришла счастливая мысль удержать Бодростину от немедленного выезда, доказав
ей неосновательность ее предчувствий, и он тотчас же подсел, согнувши ноги,
к окошечку и написал к себе письмо от Благочестивого Устина. На этот раз
Благочесчивый Устин предостерегал "желающую выехать", чтоб она
не выезжала, пока пройдет опасность, о которой Благочестивый Устин
обещался заблаговременно известить, а в другом... в другом он философствовал
о браке и отвечал на выставленный Висленевым вопрос о том, как смотрят на
брак в высших мирах. Благочестивый Устин говорил о браке, как об учреждении
божественном в смысле союза любви, и отрицал его значение гражданское, -
выводом из всего этого выходило отрицание брака с достоверным ручательством,
что в высших областях нет никаких положений ни о каком браке, в полном
смысле этого понятия, и что потому понятия эти суетны, вздорны и не стоят
внимания. Благочестивый Устин ручался, что все нарушения условной морали в
сношении полов есть только земная выдумка и притом самая несостоятельная.
ибо в существе всякая нарушительница этой морали, даже в самой крайней мере,
менее преступна, чем дитя, сорвавшее стручок гороха из чужого огорода, "ибо
снабдить чем бы то ни было своим собственным гораздо добродетельнее, чем
вpять что-нибудь чужое".
Последнее сравнение b силлогизм, которым Иосаф Висленев придавал
особенное значение, он почерпнул из "Корана" Стерна, несколько томиков
которого, будучи приобретены Жозефом, составили его избранную библиотеку,
вместе с "Парижским цирюльником" Поль де Кока, "Хромым бесом" Лесажа и
"Книгой духов", собранною из сверхъестественных сочинений Алланом Кардеком.
Жозеф почерпнул из Стерна оригинальность для своих суждений, из Поль де Кока
- веселость и игривость, из Лесажа - способную предприимчивость, из Аллана
Кардека - смелость говорить вещим языком ветхий вздор спиритской философии.
Всем этим он заряжался как темная фокусная бутылка с различными напитками и
разливал по рюмочкам, что кому требовалось, но... но хмель его не туманил
той, для которой вызывались все эти туманные картины: спиритка Глафира была
к одной части откровений равнодушна, а к другой - даже относилась с обидным
и схизматическим недоверием. К последней области относились все либеральные
сообщения Благочестивого Устина о браке. Глафира крепко стояла за брак по
форме, как он принят, и не убеждалась никакими, ни естественными, ни
сверхъестественными доводами в пользу признания его только по сущности. Не
признавая революции, проповедуемой Висленевым при содействии Благочестивого
Устина и других духов,
уезжают назад? И получил ответ: да, я уезжаю.
- Когда же мы едем? - осведомился Висленев и получил в ответ: сегодня.
- Фу, черт возьми! Но это невозможно сегодня! - возразил он, и на это
уже вовсе не удостоился ответа, между тем как приготовления к отъезду видимо
довершались, и monsieur Borne был даже вытеснен ради этих сборов из удобного
помещения Глафиры к себе на душную вышку, где он едва мог стоять выпрямясь.
Нежданная весть о столь внезапном и быстром отъезде срезала Висленева,
и быстрые ноги его зашатались; возвратись в свою конурку, он забегал по ней,
изогнувшись, из угла в угол и наконец встал посредине, упер перст в лоб и
стоял, держа на плечах своих потолок, как Атлас держит землю. Monsieur Borne
пришла счастливая мысль удержать Бодростину от немедленного выезда, доказав
ей неосновательность ее предчувствий, и он тотчас же подсел, согнувши ноги,
к окошечку и написал к себе письмо от Благочестивого Устина. На этот раз
Благочесчивый Устин предостерегал "желающую выехать", чтоб она
не выезжала, пока пройдет опасность, о которой Благочестивый Устин
обещался заблаговременно известить, а в другом... в другом он философствовал
о браке и отвечал на выставленный Висленевым вопрос о том, как смотрят на
брак в высших мирах. Благочестивый Устин говорил о браке, как об учреждении
божественном в смысле союза любви, и отрицал его значение гражданское, -
выводом из всего этого выходило отрицание брака с достоверным ручательством,
что в высших областях нет никаких положений ни о каком браке, в полном
смысле этого понятия, и что потому понятия эти суетны, вздорны и не стоят
внимания. Благочестивый Устин ручался, что все нарушения условной морали в
сношении полов есть только земная выдумка и притом самая несостоятельная.
ибо в существе всякая нарушительница этой морали, даже в самой крайней мере,
менее преступна, чем дитя, сорвавшее стручок гороха из чужого огорода, "ибо
снабдить чем бы то ни было своим собственным гораздо добродетельнее, чем
вpять что-нибудь чужое".
Последнее сравнение b силлогизм, которым Иосаф Висленев придавал
особенное значение, он почерпнул из "Корана" Стерна, несколько томиков
которого, будучи приобретены Жозефом, составили его избранную библиотеку,
вместе с "Парижским цирюльником" Поль де Кока, "Хромым бесом" Лесажа и
"Книгой духов", собранною из сверхъестественных сочинений Алланом Кардеком.
Жозеф почерпнул из Стерна оригинальность для своих суждений, из Поль де Кока
- веселость и игривость, из Лесажа - способную предприимчивость, из Аллана
Кардека - смелость говорить вещим языком ветхий вздор спиритской философии.
Всем этим он заряжался как темная фокусная бутылка с различными напитками и
разливал по рюмочкам, что кому требовалось, но... но хмель его не туманил
той, для которой вызывались все эти туманные картины: спиритка Глафира была
к одной части откровений равнодушна, а к другой - даже относилась с обидным
и схизматическим недоверием. К последней области относились все либеральные
сообщения Благочестивого Устина о браке. Глафира крепко стояла за брак по
форме, как он принят, и не убеждалась никакими, ни естественными, ни
сверхъестественными доводами в пользу признания его только по сущности. Не
признавая революции, проповедуемой Висленевым при содействии Благочестивого
Устина и других духов,